Когда мы встретились
![Когда мы встретились](/uploads/covers/2022-11-14/kogda-my-vstretilis-201.jpg-205x.webp)
- Автор: Шей Шталь
- Жанр: Любовные романы
Читать книгу "Когда мы встретились"
29
КЕЙСИ
Почему она сюда приехала?
О, вот вопрос еще лучше. ПОЧЕМУ ТЫ ЕМУ НЕ СКАЗАЛА?
Потому что ты тупица, как сказала бы Кэмдин.
Я делаю глубокий вдох, пытаясь отдышаться, но все равно задыхаюсь. Кажется, у меня сердечный приступ. Или приступ паники. Это не одно и тоже? У них одинаковые симптомы? Мне вытянуть руку над головой?
Подышать в бумажный пакет?
Мне нечем дышать. Но сердце бьется. Оно сердится и злится на меня.
— Кейси? — Кэмдин дергает меня за руку. — Ты в порядке?
Я думаю, что киваю, но кто знает.
— Папа? А кто эта девушка? — спрашивает Кэмдин как только Бэррон входит в дом и захлопывает за собой дверь.
Не обратив внимания на вопрос Кэмдин, он кладет обе руки на кухонную стойку и опускает голову. Он злится? Он меня ненавидит? Что ему сказала Тара?
У меня куча вопросов, но не уверена, что получу на них ответы. И я уж точно их не заслуживаю.
— Я хочу есть, — говорит Сев, поглаживая кота, который лежит на столе и слизывает с печенья глазурь. И не дожидаясь, пока кто-нибудь ее остановит, Сев берет это печенье и съедает его.
Я не знаю, кто недоволен больше — Бэррон или кот, чье печенье слопал ребенок.
— Я отвезу девочек к своему отцу, — произносит наконец Бэррон, и в его голосе слышны нотки, которых я раньше не слышала.
Кэмдин упирает руки в бедра.
— Я хочу испечь печенье! — она держит формочку для печенья в виде оленьих рогов, который откуда-то вытащила, когда мы вошли в дом. — Ты сказал, что мы будем печь печенье.
Лицо Бэррона немного смягчается.
— Мы испечём его сегодня вечером, — он наклоняется и целует ее в лоб, а затем подает ей куртку. — Мне нужно поговорить с Кейси, а бабушка Ли приготовила для вас особое угощение.
— Не хочу я угощенья, — говорит Сев, плюхнувшись на пол у его ног. Ведьминская шляпа, которую она носила все утро, спадает у нее с головы. — Я хочу писюньки.
Я изо всех сил борюсь со смехом из-за того, как она произнесла «печеньки», но сдерживаю себя, зная, что сейчас всем не до смеха.
— Надо говорить «печеньки»! — орет в ответ Камден, витающее в воздухе напряжение доходит и до нее.
Сев пинает ногой сестру.
— Я так и сказала! — кричит она, и вслед за этим раздаются надрывные рыдания.
Все на взводе, и девочки теперь этим подпитываются. Одна плачет, другая по неизвестным ей причинам злится на своего отца.
— Нет! Ты сказала «писюньки». Такого слова даже нет!
— Господи Иисусе! — стонет Бэррон, проводя руками по лицу. — У бабушки Ли тоже есть печеньки. А теперь вставайте и тащите свои задницы в грузовик, — предупреждает он, глядя на девочек.
Они почти сразу подчиняются. Черт, даже я подумываю о том, что мне стоит забраться в грузовик.
И вот тогда Бэррон впервые поднимает на меня глаза с тех пор, как зашел в дом. Я оцениваю его реакцию. Жду. В пяти шагах от него жмусь к холодильнику, у которого он впервые меня поцеловал. Бэррон стискивает зубы, сужает глаза. Он подходит ближе, наше дыхание смешивается.
— Тебе лучше быть здесь, когда я вернусь. У меня к тебе много вопросов, — его голос — едва слышное шипение, но в нем звучит предупреждение.
Эта часть была правдой. Я не знала, где именно он живет в Амарилло.
Это была судьба, так ведь?
Я открываю рот, чтобы ответить, но тут же замолкаю, когда брови Бэррона взлетают вверх в молчаливом предупреждении — в приказе заткнуться.
Я смотрю, как Бэррон уводит девочек, полностью готовая к тому, что вижу их последний раз. А что, если так? Позволит он мне с ними попрощаться? У меня душа уходит в пятки, и я ненавижу это чувство. Мне даже не нравится кататься на американских горках, так что я и это чувство — мы друг другу не нравимся. Я хочу убежать, спрятаться от выражения его лица, но не могу. Я заварила эту кашу. Поэтому должна встретиться с ним лицом к лицу и все объяснить.
Какого черта я решила, что остаться — это хорошая идея? Ах, да. Потому что мне было страшно. В штате Карнатака на юго-западе Индии новорожденных выбрасывают из окна на импровизированное одеяло с высоты в тридцать футов, чтобы привлечь внимание толпы. Это не очень хорошая идея.
Три недели скрывать от Бэррона нашу связь с Тарой было реально плохой идеей.
Я идиотка. Чертовски тупая идиотка, и меня следовало бы выбросить из окна.
Осознание этого поражает меня, как пуля в сердце. И тогда я разражаюсь рыданиями. Я знаю, что не имею права жалеть себя за свои поступки, но это не заглушает боль.
Через двадцать минут я слышу, как к дому подъезжает грузовик Бэррона. В ожидании его я нервно мечусь по кухне. Бэррон входит в дом и бросает ключи на кухонную стойку. Я готовлюсь к словам, которые наверняка услышу, потому что заслужила их, и они причинят боль. Но ничего не приходит. Ни гнева. Ни криков. Вообще… никакой реакции.
Бэррон делает ровный, контролируемый вдох.
— Ты осталась. Хм. Я был уверен, что ты уйдешь.
— Куда мне идти? Стопануть лошадь? — с сарказмом говорю я, потому что жутко нервничаю, а когда я нервничаю, то становлюсь саркастичной.
Бэррон ничего не отвечает. Ни слова, только смотрит, да, этого достаточно, чтобы у меня похолодела кровь. Чтобы я была готова умолять его трахнуть меня на этой кухонной стойке. Срань господня. Почему этот взгляд такой чертовски горячий? Привяжи меня к своей кровати. Сделай своей заложницей. Излей на меня весь свой гнев.
Скажи что-нибудь. Объяснись.
— Прости, — поспешно говорю я. — Я могу уйти. Я не…Прости, что я ничего не сказала.
Бэррон поднимает руку, качает головой и показывает на холодильник.
Хорошо. Что это значит? Я замечаю, что его рука в крови.
— Боже мой, твоя рука.
— Все в порядке.
Бэррон проходит мимо меня и открывает дверцу холодильника. Дотянувшись до стоящего в морозилке Southern Comfort
Прикусив губу, я тереблю рукава своего свитера, думая, получится ли у меня задушить себя ими и больше не чувствовать эту боль.
— Ты, наверное, очень на меня злишься.
— Я не злюсь, — шепчет Бэррон, уставившись на бутылку и покачивая головой
Он смотрит мне в глаза, его губы сжаты в тонкую линию.
— Ладно, я злюсь. Но мне любопытно… ты знала, когда тут появилась?
— Кто ты такой? Технически нет. Но о тебе я знала.
Я смотрю на него, и он смотрит мне в глаза. Я сажусь рядом с ним и начинаю объяснять.
— Когда я проезжала ваш город, то не знала. Клянусь. Я просто ехала, а потом ни с того ни с сего разразилась буря, и… я понятия не имела, где ты живешь.
Я вздыхаю, понимая, что это не совсем правда.
— Я знала, что ты живешь здесь, в Амарилло, потому что пару раз отправляла тебе по почте бумаги, но это не значит, что я запомнила твой адрес и не собиралась искать тебя или типа того. Когда той ночью ты назвал свое имя, я сложила два и два.
— Я так и думал, что-то в этом роде.
Бэррон делает глубокий вдох, встает и начинает расхаживать по кухне, все еще держа в руке бутылку Southern Comfort.
— Но именно в ту ночь ты должна была мне все рассказать. До того, как это зашло слишком далеко.
— Знаю, но я этого не сделала.
Я продолжаю сидеть у кухонного острова, боясь пошевелиться. Мои слова не имеют никакой силы, но я говорю:
— В свое оправдание скажу, что я пыталась уехать. Несколько раз.
Бэррон подходит ко мне, и я встаю. Поставив бутылку на кухонную стойку, я замечаю, что он сохраняет самообладание, но все еще зол. Его темные глаза заглядывают в мои.
— Почему ты просто мне не сказала? Я бы, наверное, посмеялся над этим, но теперь мне кажется, что ты сделала это специально, чтобы причинить мне боль.
— Я никогда не хотела причинить тебе боль, — умоляю я, надеясь, что он меня поймет. Мои слова полны мольбы и отчаянья, потому что я не могу смириться с тем, что он думает, будто я его использовала. — Я хотела тебе сказать, но каждый раз, когда я пыталась, время оказывалось неподходящим, и мне не хотелось разрушать то, что у нас было.
Бэррон осторожно поднимает руку, касаясь большим пальцем моей щеки. Он молча и пристально смотрит мне в глаза. Как будто оценивает мою честность.
— Я бы хотел, чтобы ты сказала мне правду до того, как вовлекла в это их.
Их? Его дочерей. От его слов у меня замирает сердце. Я вздрагиваю. Его заявление сбивает меня с ног, и кажется, будто я придавлена к земле тысячей фунтов стали. Извинения застревают у меня в горле, но мне удается сказать:
— Прости.
Потянувшись за Southern Comfort, он делает из бутылки еще один глоток, а затем с грохотом ставит ее на стойку.
— Ты уже это говорила, — огрызается Бэррон и делает еще один глоток.
И еще один.
Бэррон ставит бутылку на место и вздыхает.
Я сглатываю, горло обжигают слезы.
— Я должна идти. Я могу уйти.
Пространство между нами заполняет тишина, и я стою словно парализованная, не зная, что мне сказать или сделать.
Бэррон поднимает бровь, его дыхание легкое и свободное.
— Не будь такой, как она.
Это меня задевает. Глубоко.
— Что?
— Не входи в их жизнь и не уходи прямо перед Рождеством.
Я быстро моргаю, пытаясь понять, о чём он говорит.
— Ты хочешь, чтобы я осталась?
— Я… не знаю, чего хочу, — признается Бэррон. — Я даже не знаю, как осмыслить последний час, но точно знаю, что, если ты от них уйдешь, это их раздавит. Так что не уходи. Останься. А потом после Рождества мы все обсудим.
По моим щекам катятся слезы. Его броня ослабевает, и он подходит ближе. Обдумав свои слова, Бэррон качает головой.
— Не плачь.
Бэррон шепчет эти слова, как будто мысль о том, что я плачу, причиняет ему боль.
— Я чувствую себя гребаной задницей, — всхлипываю я в ладони.
— Ты вроде как ей и являешься, — фыркает Бэррон, но потом смеется.
Я опускаю руки и смотрю на него.
— Ты только что назвал меня задницей?
— Да, — Бэррон подносит к моим губам бутылку. — Это поможет.
Я беру бутылку, делаю несколько глотков, а потом смотрю на него. Он прав. Это действительно поможет.
— Ты уверен, что хочешь, чтобы я осталась? Я могу уехать. Я пойму, если ты больше никогда не захочешь меня видеть.
Бэррон прикасается ко мне, его рука скользит по моей щеке.
— Знаешь, что больше всего взбесило меня в ее появлении?
Мне до смерти хочется узнать, о чем они говорили, но я решаю, что это их дело. Я также не могу игнорировать защитную позицию, которую он занял, когда девочки находились рядом с Тарой. Бэррон буквально загораживал их собой.