На стороне добра
![На стороне добра](/uploads/covers/2023-01-26/na-storone-dobra-201.jpg-205x.webp)
- Автор: Джамиль Заки
- Жанр: Психология
- Дата выхода: 2021
Читать книгу "На стороне добра"
Глава 5. Избыток сострадания
Постройка Сан-Францисского медицинского центра Университета Каролины в Мишен-Бей обошлась в 1,5 миллиарда долларов. Сердце кампуса — детская больница Бениофф — одна из передовых в мире. У нее зеркальные внешние стены с разноцветными стеклами. В коридорах играет расслабляющая музыка. Картинная экспозиция регулярно обновляется. На подходе к ней меня мутит.
День рождения моей дочери Альмы — лучший день в моей жизни. И одновременно самый страшный. После долгих и тяжелых схваток у жены Альма появилась на свет в операционной больницы Бениофф около двух часов ночи. Мы с женой ожидали услышать плач, но было тихо. Лица врачей и медсестер излучали тревогу. Альма едва выжила. Позже мы узнали, что во время родов она пережила инсульт. Ее отвезли в реанимацию, и она лежала там без движения под инфракрасной лампой.
В первые же секунды жизни Альмы я понял две вещи: во-первых, я хочу всегда и от всего оберегать ее. И во-вторых — что у меня это уже не получилось.
Персонал вереницей навещал нас у кроватки Альмы. Они заходили в пять утра, в полдень, в полночь, иногда на минуту, иногда на двадцать минут, обычно без предупреждения и всегда с новостями. Признаки инфекции исчезли, но внутричерепное воспаление осталось. Судороги не угрожали жизни, но могли остаться как заболевание на годы.
Врачи только объясняли, что записано в карте, но нам казалось, что в их власти изменить ее содержание. После ряда негативных результатов мы молились на способности медиков.
От врачей полностью зависело только то, как они обращаются с нами. Они отвечали на все вопросы и успокаивали нас. Один доктор в предрассветном мраке принес нам плохие новости, а потом целый час говорил со мной об отцовстве. Нашей надеждой на спасение была Лиз Роджерс, неонатолог Альмы и заместитель главного врача отделения. У нее были разноцветные волосы — каштановые, пестрящие сединой и с блондинистыми прядями, а лицо как будто выложено из стеклышек, словно витраж. Говоря об Альме, она ловила наши взгляды печальными глазами. Приходя, она каждый раз обнимала нас с женой, вместе с нами плакала и рассказывала о своих детях.
Я много лет изучал эмпатию, но редко получал ее в такой прочувствованной форме. Врачи, медсестры и лаборанты были нам чужими, но в трудные моменты стали самыми близкими людьми. И так же они относились ко всем.
В отделение интенсивной терапии попадают недоношенные дети, чья жизнь висит на волоске. Они такие хрупкие, что у них может случиться кровоизлияние в мозг, если им поднять ножки. Родители здесь испытывают страх, неведомый другим людям. Если бы печаль светилась, больницу было бы видно далеко из космоса.
Ежедневно Лиз и другие врачи, медсестры и весь персонал сталкиваются с трагедиями — и в этих условиях работают. Потом они идут домой и там ведут себя как будто все нормально, а на следующий день снова готовы полностью выложиться. Они как эмпатические супергерои. Можно ли долго продержаться в таком режиме, и если да, то сколько? Какова цена их сочувствия?
Пока я рассказывал о плюсах переживания эмпатии. Но представьте, что пропускаете через себя чужие чувства круглосуточно. На Манхэттене вы так не пройдете и квартала — и будете хлопаться в обморок каждый раз за просмотром новостей. Если ваш сын сломает ногу, вы впадете в такую панику, что от вас не будет никакого проку.
Если другу будет плохо после тяжелого развода, вы его переплачете. А психолог из вас никогда не получится.
Отдельно взятое эмоциональное переживание нельзя однозначно назвать полезным или вредным[182]. Тревога не слишком приятна, но она придает энергии для преодоления трудностей. Радость — это замечательно, но в крайних проявлениях может довести до мании. Никому не помешает лишний раз посочувствовать, но избыток эмпатии истощает. Двадцать пять лет назад Карла Джойнсон придумала термин «усталость сострадания», он означает травму от постоянной эмпатии[183]. «Человеческие нужды нескончаемы, — писала она. — Всегда думаешь: “Мне хватит добра на всех”, но иногда просто нельзя ничего сделать».
Джойнсон изучала медсестер, но усталость сострадания может постигнуть любого свидетеля постоянных страданий. Только в Соединенных Штатах таких людей десятки миллионов. За хроническими больными обычно ухаживают родственники. Забота о супругах и родителях — это моральная ответственность, которая приносит не только удовлетворение, но и стресс. Тяжело смотреть на мучения и немощность любимых людей, будучи не в силах ни помочь им, ни узнать, что с ними будет. В некоторых случаях надо постоянно следить за обострениями, и тогда невозможно ни нормально работать, ни поддерживать отношения. Такой режим выматывает. У тех, кто заботится о других, чаще бывает депрессия и физическое здоровье в целом хуже[184].
Все это относится и к тем, у кого есть дети. Считается, что хороший родитель — уставший родитель: надо дать ребенку все и даже больше. Стремление соответствовать такому идеалу чревато потерей здоровья. В одном исследовании родители рассказывали, как проявляют эмпатию, а их дети — о своей эмоциональной жизни. Эмпатичные родители реже злились, были уравновешеннее и быстрее восстанавливались после стресса. Но они за это поплатились: у них нашли неспецифические воспаления и более выраженное клеточное старение[185]. Когда дети-подростки впадали в депрессию, у эмпатичных родителей (в отличие от неэмпатичных) усиливались воспалительные процессы. Как будто через заботу они отдавали детям собственное здоровье.
Даже без детей и больных близких можно переусердствовать с эмпатией. Современная жизнь дает нам беспрецедентно широкие возможности развивать ее, чем успешно пользуются журналисты и различные активисты, заваливая нас изображениями страждущих в надежде побудить к действию. Именно так работает реклама Фонда помощи детям и Американское сообщество против жестокого обращения с животными: кто останется равнодушным при виде голодного ребенка или беззащитного котенка? Кем надо быть, чтобы не помочь им?
Изобилием подобных изображений СМИ способствуют эпидемии усталости сострадания. В 1996 году психологи обнаружили, что почти 40% телезрителей больше не могут смотреть плохие новости. С тех пор новостные циклы еще более ускорились и стали эмоционально интенсивнее. За несколько минут увлеченной прокрутки можно ознакомиться со статьями о массовых расстрелах, разлученных с родителями детях на американо-мексиканской границе и стихийных бедствиях, свирепствующих на Карибах. В 2018 году при опросе общественного мнения центр Pew обнаружил «новостную усталость» у семи из десяти американцев[186].
Но никто так не рискует превысить дозу эмпатии, как сотрудники сферы ухода: медики, соцработники, психологи, учителя и другие специалисты, обеспечивающие нужды людей. Как мы уже знаем, когда чужая боль невыносима, мы ее игнорируем. У профессионалов в сфере ухода такой возможности нет. И даже если будет, мало кто ею воспользуется. Их главное качество — чуткость, а призвание — заботиться о других. Отвернувшись от боли, они предадут свои главные ценности. Но, сдавшись эмпатии, могут стать их заложниками.
Через восемнадцать месяцев после рождения Альмы я вернулся в отделение интенсивной терапии, чтобы понаблюдать за персоналом. Утром с полдюжины медсестер, студентов-медиков и резидентов ходят по палатам и обсуждают состояние пациентов.
Утренние обходы под руководством лечащего врача длятся два-три часа. Все, кроме меня, надели удобную обувь — нечто среднее между кроссовками и сабо с мягкой стелькой.
Ординатор отделения Мелисса Лейбовиц скоро станет лечащим врачом. Сегодня она возглавляет обход при участии Лиз. Мелисса занимается этим всего две недели, а такое впечатление, что не меньше двух лет. Она вся воплощение мудрости и терпения. Пока студенты и сестры вводят ее в курс, она засыпает их вопросами. И выглядит усталой. Глаза у нее на мокром месте, она без конца переступает с ноги на ногу.
Обсуждая истории болезни, все быстро что-то записывают. Первый младенец родился на двадцать пятой неделе, весит семьсот граммов, со вчерашнего дня прибавил еще пятьдесят. Прошлой ночью у него было двенадцать А, четыре Б и три Д: апноэ, брадикардия и десатурация — распространенные у недоношенных нарушения работы сердца и легких[187].
Все это описывает происходящее с ребенком, но не дает представления о тяжести его состояния. Семьсот граммов — это совсем мало. Младенец извивается и оглушительно визжит. Сестра засовывает руку в инкубатор через пластиковую дверцу. Ее средний палец размером с руку ребенка от кисти до локтя. Провода от сложных медицинских аппаратов в нескольких местах подключены к тельцу. Из-за этого младенец похож на батарейку, от которой питаются все эти приборы. Учитывая то, на каком сроке он появился на свет, он проживет до года с 70-процентной вероятностью. В этом крыле отделения лежит еще дюжина детей, а всего в отделении их пятьдесят пять.
Стоя рядом с Мелиссой и остальными, я едва могу вспомнить, что здесь пережила моя семья. Пастельные росписи на стенах и неудобные виниловые кресла точно были. Некоторые лица кажутся знакомыми, но очень смутно, как будто я видел их во сне. Мой телефон автоматически подключается к местному Wi-Fi. Я жду, когда меня накроет ужас, нараставший еще на подходе, но он разбивается о стену непонятных медицинских сокращений. Сотрудникам они тоже помогают абстрагироваться.
«Это защитный механизм, — рассказала мне Лиз, — и способ не задумываться». Сигналы тревоги срабатывают постоянно, с разными тихими мелодиями. Все реагируют на них спокойно[188].
Прогноз состояния ребенка можно было угадать по тому, как долго мы стояли у его постели. Если сразу уходили, то он стабилен, если задерживались, значит, есть осложнения. Сегодня на повестке дня Франциско. Он родился три недели назад в маленькой больнице неподалеку от Сан-Хосе на двенадцать недель раньше срока. Через неделю он перестал есть, у него набух животик, а в стуле появилась кровь. Это симптомы некротического энтероколита — малоизученной болезни, из-за которой кишечник недоношенного ребенка отмирает. Позже его прооперируют, чтобы выяснить, насколько все плохо.
Из-за Франциско все заметно нервничают. Вчера вечером у него была серия приступов брадикардии и пришлось делать сердечно-легочную реанимацию. Вслух этого не произносят, но из разговора я понимаю, что он обречен. Примерно раз в неделю в реанимации погибает младенец, но все равно каждый раз представляется немыслимым, что это будет вот тот или любой другой конкретный ребенок. Все расходятся, остается только Мелисса, чтобы его осмотреть. У него кожа цвета ореховой скорлупы, живот раздутый и прозрачный, на нем виднеются вены. Темные волосы спутались и намокли. Глаза закрыты, но лицо из-за интубации искажено. Правую руку он сжал в кулачок размером с ягоду ежевики. «Теперь, когда у меня свой сын, такие осмотры даются еще тяжелее», — комментирует Мелисса.
Ее сыну пять месяцев, и работа изменила ее подход к материнству. Она больше волнуется за его здоровье. Однажды он несколько раз срыгнул, и она начала искать у него стеноз привратника — заболевание желудочно-кишечного тракта, — пока муж не настоял, чтобы она прекратила. Мелисса долго не говорила о беременности ни родителям, ни друзьям, зная статистику.