Дикие груши
![Дикие груши](/uploads/covers/2023-05-12/dikie-grushi-0.jpg-205x.webp)
- Автор: Магомед-Расул Расулов
- Жанр: Детская проза
- Дата выхода: 1983
Читать книгу "Дикие груши"
* * *
После укола и лекарств Майсарат уснула. А когда проснулась, то сердце уже не болело, но во всем теле была такая слабость, словно она очнулась после долгой и тяжелой болезни.
Рядом крепко и спокойно спал Умалат. Как всегда. А почему бы и нет? «Скорую» вызвал, проследил, чтобы все сделали как надо… Никто не мог бы упрекнуть его в невнимательности. Значит, можно спать спокойно. Почему же это ее так раздражает? Может, просто нервы?
Майсарат тихонечно встала и, пошатываясь, хватаясь руками за мебель, пошла в комнату Дауда. Бледный свет уличной лампы, пробиваясь через окно, освещал комнату призрачным светом. По своей многолетней привычке она поправила сыну одеяло, постояла, прислушиваясь к спокойному, ровному дыханию. Потом, наклонившись, нежно коснулась губами лба, словно это не она, а он был болен, и так не поняла, губы ли ее оказались такими холодными или голова сына горячей.
Дауд проснулся, но не открыл глаз, прислушиваясь к тому, что происходит. Он понял — рядом мама. Она часто заглядывала к нему среди ночи проверить, спит ли он, не раскрылся ли. Как и в детстве, она старалась уберечь его от болезней, бессонницы, неприятностей. Она защищала его даже от жесткой требовательности отца. Стоило отцу повысить на него голос, как мама тут же кидалась на выручку, будто отец не желал ему добра, а был его обидчиком. Дауд понял, почему мама пришла к нему — она слышала вчера рассерженный голос отца и подумала: вдруг отец был несправедлив и сын не может заснуть, переживая незаслуженные попреки? Слышала бы она, как обидно обозвали его мальчишкой… Но он никогда не скажет об этом матери — зачем понапрасну причинять ей боль…
Дауд чувствовал на себе материнский взгляд, и это его беспокоило. Чуть приоткрыв один глаз, он украдкой глянул на мать. Ого! Как похожа она на привидение в длинной ночной рубашке. Что же она не спит? Он перевернулся на другой бок и легонько захрапел.
Майсарат облегченно вздохнула и ушла в свою комнату.
Спать не хотелось. Вчера на работе в обеденный перерыв они, как всегда, пили чай и вели неторопливые разговоры, в которых бытовые вопросы причудливо чередовались с обсуждением статей из популярных журналов. Говорили о том, что, например, современная медицинская наука, их коллеги-врачи, можно сказать, они сами, ликвидировали во всем мире оспу. И что же? Вместо нее появились десятки других болезней, о которых они раньше и понятия не имели и перед которыми также бессильны, как когда-то перед оспой. Парадокс, да и только. О том, что люди стали лучше жить и несравненно лучше одеваться. О том, что сейчас особенно модно и в каком возрасте как лучше одеваться, Майсарат было приятно услышать: ее считают женщиной модной, с хорошим вкусом, с чувством стиля. Обычно не очень разговорчивая медсестра Тамара, по прозвищу Простушка, сказала с улыбкой:
«Ну, имей муж мой такую доходную работу, и я бы сумела одеваться не хуже».
В ее словах не было ни зла, ни иронии. Она всегда была мягкой и деликатной, и это позволяло ей говорить человеку правду без опасений быть неправильно понятой. Жили они с мужем не так уж богато, но дружно. Муж ее был каменщиком, они любили друг друга и растили троих детей. Считалось, что счастье и благополучие семьи держалось на Простушке, ее доброте и чуткости. Наверное, так оно и было. Вообще никто никогда не брал под сомнение то, что она говорила. Но Майсарат всегда казалось: счастью Простушки и ее семьи никто не завидует. И Майсарат относилась к ней всегда чуть-чуть снисходительно. Словно Простушка жила в какой-то другой жизни, как бы худшего сорта.
Поэтому, наверное, Майсарат сначала просто не обратила внимания на ее слова об Умалате. А вот как вспомнила сейчас об этом, вдруг отчетливо поняла: у Простушки тоже была некоторая снисходительность по отношению к ней. Она как будто бы и не отвергала права на такую жизнь и вроде бы сама была не прочь модно одеваться, но все-таки для себя такой жизни не хотела.
Ее рассуждения многим казались наивными. И Майсарат тоже. Однако в ней всегда ощущалась цельность, а за тем, что она говорила и делала, угадывалась особая крестьянская основательность и чистота. В своем дешевом ситцевом платье она чувствовала себя увереннее и счастливее, чем Майсарат в очередном модном и дорогом. В ней было спокойствие осознанного человеческого достоинства, которое идет именно от этой цельности, а не от высоких должностей или дорогой красивой одежды. Сейчас Майсарат поняла это отчетливо. И ей стало грустно.
Майсарат родилась в горах. Ее родители были колхозниками. Кроме нее, в семье было еще много детей. Жили они трудно. Никаких книг, кроме учебников, у них не было. Жила семья на трудовые колхозные заработки. Отец с матерью их учили: «Добро перестает быть добром, если его делают с расчетом». Все росли. Все выучились. Майсарат стала врачом. Вышла замуж за Умалата.
Умалат заведовал книжной базой. И работа ему нравилась. Первые лет десять они жили не очень богато. Но весело и счастливо. Потом пошла мода на книги. Люди стояли в длинной очереди, чтобы обзавестись не всегда нужными им собраниями сочинений. В Умалате стали все больше нуждаться. И он быстро понял преимущества нового положения. Оказалось, что однотомники Анны Ахматовой или Бориса Пастернака из-под полы идут по баснословной цене. И с благодарностью обмениваются на самые дорогие вещи. У Майсарат появились модные платья и дорогостоящие безделушки.
Майсарат никогда не думала, каким путем эти вещи попадают к Умалату. Есть ли что-нибудь непорядочное в таком ведении дел. И вот этот разговор вчера… Обвини Простушка Умалата в нечестности, она сразу же дала бы ей отпор. Она знает: Умалат не возьмет чужого, не обманет государство. Но ведь Простушка про это и не говорила. А все-таки получается, что Майсарат наряжается не на трудовые деньги, какие были, скажем, у ее родителей, а на доходы (сомнительные доходы, да, это было в интонации!) мужа…
Майсарат всегда жила со спокойной совестью и чувством, что ей немножко больше, чем другим, повезло в жизни. И вот, оказывается, дело вовсе не в везении, а в житейской ловкости ее мужа, в его умении жить, как теперь говорят. А она просто позволила себе быть куклой, которая ни о чем не задумывается и которую надо одевать в модные и дорогие вещи… А может, она все излишне драматизирует? Живут же многие вокруг так, что и не поймешь, откуда все берется. Нет уж, не годится самой с собой играть в прятки…
— Ты что не спишь? — спросил Умалат, проснувшись.
— Ничего, — ответила Майсарат, не в силах сдержать глухого раздражения.
— Болит?
— Не болит.
— Водички или лекарства?
— Спи, — сказала Майсарат и тут же испугалась, что он послушается ее и, поудобнее устроившись, опять уснет. Надо бы поговорить: сын спит, никто их не слышит и никто не может помешать. Вот только с чего бы начать и как получше все объяснить?
Она начала издалека, с их, казалось бы, обычного разговора в обеденный перерыв. Умалат внимательно слушал ее, опершись головой на руку и глядя ей прямо в глаза. Майсарат плохо видела в темноте его лицо, но ей казалось, она различала ту неопределенную улыбку, которая появлялась у него на губах, когда он был уверен, что наперед хорошо знает о том, что ему хотят поведать, и поэтому заранее готов ответить.
— Давай подумаем, — заговорил Умалат, немного помолчав после слов жены. — Что такое японский платок? Или чешский хрусталь, например?
Майсарат не ответила. Она не поняла, о чем говорит муж.
— Это, дорогая моя, тоже самое, что и дефицитные книги. Более того, теперь нет ничего дефицитнее хорошей книги. Такое пришло время. Люди все грамотные. Образованные. Их интересуют не дорогие вещи, а книги. Современная квартира интересна не хрусталем, коврами или импортной мебелью, а тем, какие и сколько книг в ней. Поэтому даже не очень любящие читать, норовят купить побольше хороших книг и поставить их на видное место. И еще. Ни японский платок, ни золотые украшения ничему не научат тебя, не дадут тебе доброго совета. Книги же — кладезь мудрости. И есть немало людей, которые все готовы отдать за хорошую книгу…
— Почему же ты тогда обмениваешь их на вещи?
— Да потому, что у нас излишек книг.
— И все-таки у меня такое ощущение, что мы делаем из книг свой бизнес. И кто-то остается обманутым.
— Напрасно, дорогая, напрасно. Обмен ведь добровольный. Каждый получает наиболее ему нужное. Значит, все справедливо.
— Но ведь книги обмениваются не по своей цене!
— А другие вещи, думаешь, идут по своей цене?
— Получается, вы все обманываете друг друга! А если случится беда?
— Не беспокойся понапрасну. Никто никогда не видел, чтобы я обменивал книги, а уж тем более — продавал их.
— Ну, а если кто-то из тех, кому ты доверяешь, подведет тебя?
— Как же можно меня подвести, если ничего недозволенного я не делаю — контрабандой не занимаюсь, дубленки не перепродаю, джинсами не спекулирую. Я работаю с книгами, и за это мне платят зарплату. Работаю разумно и имею полное право кое-что оставить для себя, и еще учти, хорошую книгу человек всегда может продать в букинистическом магазине, с разрешения государства, заметь себе. А там она стоит раза в три, а то и в семь дороже. Могу и я это сделать?
Майсарат ничего не ответила. Все это было логичным и правильным. Но сомнения оставались. Нет, он все-таки не захотел понять, о чем она говорила. Не первый раз, увы!
— Ну так, могу или не могу?
— Можешь. Ты все можешь…
— Пойми, я не такой дурак, чтобы торопиться за решетку, но зачем же жить хуже других, зачем же отказываться от своего? Знаешь нашу пословицу: «Мир — курдюк, а в середине нож, кто как сможет, тот так и отрежет».
Слезы навернулись на глаза Майсарат, и она ничего не могла с собой поделать. Она даже не понимала, почему ей так хочется плакать. Наверное, от того, что они с Умалатом не могут понять друг друга.
Умалат же почувствовал нежность к жене, наивной и простодушной, словно ребенок. И прежде чем опять заснуть, он поцеловал ее и ласково погладил по голове.