Кафедра и трон. Переписка императора Александра I и профессора Г. Ф. Паррота
![Кафедра и трон. Переписка императора Александра I и профессора Г. Ф. Паррота](/uploads/covers/2023-09-08/kafedra-i-tron-perepiska-imperatora-aleksandra-i-i-professora-g-f-parrota-201.jpg-205x.webp)
- Автор: Андрей Андреев
- Жанр: Публицистика / История: прочее
- Дата выхода: 2023
Читать книгу "Кафедра и трон. Переписка императора Александра I и профессора Г. Ф. Паррота"
б) Свобода и просвещение для крестьян
Успешная деятельность Дерптского университета всегда рассматривалась Парротом не как самоцель, а как средство для преобразования остзейского края на основе идей Просвещения ради улучшения жизни его обитателей. А поскольку большинство из них представляли собой крестьяне, то проекты Паррота, обсуждавшиеся с Александром I, нередко касались судьбы последних, в частности затрагивая проблему отмены крепостного права. Надо сказать, что Александр I безусловно разделял здесь взгляды своего друга, о чем свидетельствуют его собственные размышления о возможности освобождения крестьян, обсуждение этого вопроса в Негласном комитете в 1801–1802 гг., появление закона о вольных хлебопашцах (1803), наконец, переписка с Лагарпом, где учитель императора советовал тому постепенно принимать меры, направленные на дарование подданным свободы, «слова этого не произнося»[101]. В череде таких мер важное место занимало урегулирование взаимоотношений помещиков и крестьян в прибалтийских губерниях, поскольку те со времен Петра I находились на особом положении в Российской империи (и, следовательно, меры по отношению к ним можно было отделить от общеимперских, чтобы на первых порах не затрагивать помещиков внутренней России).
Паррот видел себя и весь университет ближайшими помощниками царя в данном вопросе и противопоставлял в глазах Александра I интересы своей корпорации и местного дворянства (тем самым оправдывая наделение университета автономией). С одной стороны, у него действительно были основания говорить о противостоянии с дворянством, которое уже в 1803 г. обвинило профессоров во вмешательстве в отношения между ним и крестьянами, ссылаясь на выступления того же Паррота в защиту прав народа[102]. С другой стороны, нельзя не заметить, что Паррот слишком легко изображал Александру I своих врагов в обобщенном виде – а ведь и сам ученый появился и нашел должность в Лифляндии благодаря просвещенным дворянам, а за годы проживания в Риге был свидетелем того, как они обсуждали на ландтаге проекты улучшений быта крестьян. Да, собственно, и университет в Дерпте возник благодаря покровителям наук и образования из числа остзейского дворянства. Причем Паррот как в первые свои годы в Лифляндии, так и потом поддерживал теплые отношения со многими представителями местных фамилий, в частности с одним из активных деятелей дворянского самоуправления, ландратом Ф. В. фон Сиверсом. Думается, что столь ярая «антидворянская» позиция Паррота в крестьянском вопросе возникла после того, как он обрел в Александре I друга – именно тогда профессор счел, что не следует ждать и готовить улучшения для крестьян на местном уровне, если их можно добиться напрямую от верховной власти, т. е. от императора.
В силу таких соображений важно, что уже к первой личной встрече с Александром I 26 октября 1802 г. Паррот подготовил письменное обличение жестокости и алчности местных помещиков, толкающих крестьян к бунту. Император разделил его озабоченность – в ответ он сам сказал, что готовит улучшения для лифляндских крестьян, но хочет действовать с осторожностью, предвидя многочисленные трудности, а в ходе дальнейшего разговора попросил Паррота подготовить проект соответствующего Положения[103]. Паррот признал, что у него может не хватить опыта для создания такого рода документа, и попросил разрешения заручиться помощью «людей с широкими взглядами» (среди них он назвал Сиверса, а также деятелей лифляндской лютеранской консистории), на что царь согласился.
Так в распоряжении Паррота оказался целый неофициальный Комитет, деятельность которого должна была протекать в Дерпте в начале 1803 г. Еще в Петербурге, в разгар работы над Актом постановления для университета, профессор получил тексты обращений к царю от лифляндского ландтага (1798) и от ревельского дворянства (1802), затрагивавших крестьянский вопрос, и тут же написал на них отзывы, причем своей рукой и за собственной подписью, поскольку желал придать обсуждению этого вопроса надлежащую публичность. Действительно, о деятельности Комитета стало известно депутатам ландтага в Риге[104]. На прощальной аудиенции у царя профессор пообещал ускорить свою работу, и уже в январе ландрат Сиверс отправился в Петербург с развернутой запиской от имени Комитета, составленной Парротом[105], которая (в форме «замечаний» к существующему положению крестьян) содержала программу будущей реформы: запрет на продажу или дарение крестьян, передача рекрутских наборов от помещиков в руки крестьянских старост, точное определение размера повинностей, запрет помещикам самовольно сгонять крестьян с их дворов, учреждение судов для разбора споров крестьян с помещиками и т. д. Через министра внутренних дел В. П. Кочубея «замечания» были вручены Александру I, который в своем рескрипте от 30 января 1803 г. на имя Сиверса признал их «во всех отношениях соответственными великодушным намерениям рыцарства» (лифляндского дворянства) и поручил обсудить эти пункты на ландтаге[106].
Однако думается, что император уже очень скоро пожалел о своем решении – как только об этих предложениях стало известно дворянству, оно тут же начало выражать протесты, причем настолько быстро, что за день до открытия ландтага, когда Сиверс по дороге из Петербурга в Ригу заехал в Дерпт, он передал Парроту личное неудовольствие императора за то, что профессор попытался «живостью своей побудить взять меры мало приличные». На ландтаге Сиверс выдерживал ожесточенные нападки на него со стороны лифляндских депутатов и едва ли не со слезами на глазах отстаивал собственное желание вызвать у дворян «просвещенное и человеколюбивое намерение возвратить крестьянам права, единственно злоупотреблением власти у них отнятые», – но в итоге все основные предложенные им пункты были отклонены или пересмотрены ландтагом[107]. Парроту же впервые в жизни пришлось извиняться перед Александром I, и профессор это сделал с присущей ему эмоциональностью. Он не увидел способа разрешить ситуацию, кроме как ценой своей жертвы, и в письме к Кочубею отказался от дальнейшего участия в обсуждении крестьянских дел[108].
Данная история весьма красноречиво демонстрирует, каким образом надежды Паррота добиться освобождения крестьян сразу от центральной власти, без согласования с местными интересами, терпели неудачу. Характерно, что поражение Паррота вовсе не означало отказ от подготовки крестьянской реформы в Лифляндии – напротив, разногласия и споры на ландтаге способствовали тому, что правительство в Петербурге, выступая в роли «третейского судьи», образовало официальный Комитет по лифляндским делам во главе с министром внутренних дел (по указу Александра I от 11 мая 1803 г.), который подготовил «Положение для поселян Лифляндской губернии», высочайше утвержденное 20 февраля 1804 г.[109] Тем самым можно сделать вывод, что деятельность Паррота в конце 1802 – начале 1803 г. положила начало процессу, который завершился через год принятием мер, серьезно улучшивших правовое положение прибалтийских крестьян. Но сам Паррот оценивал эти достижения скептически: точнее, напрямую в переписке с императором он больше никогда не затрагивал вопрос о крепостном праве в Прибалтике, но в 1805–1806 гг., когда этот вопрос вновь обострился, несколько раз напомнил, что император сделал «слишком много уступок» дворянству, тогда как ему надо было идти тем путем, какой предлагал Паррот[110]. Казалось бы, приведенная история должна была научить профессора, что в отношениях между центральной и местными властями достичь результата можно только через поиск компромисса – но в реальности он сделал противоположные выводы, а именно что любой компромисс здесь пагубен и ради благой цели необходимо употреблять всю силу самодержавной власти.
Радикализм Паррота в деле «борьбы за права угнетаемых народов» можно объяснить влиянием на него идей раннего национального движения, которое в то время развивалось в Прибалтике. Профессор был лично знаком со многими его деятелями и оказывал им поддержку. Так, он породнился с пастором К. Г. Зонтагом (на его дочери женился старший сын Паррота, также ставший пастором) – а именно многолетняя деятельность Зонтага как генерал-суперинтендента Лифляндии (т. е. главы ее лютеранской консистории) способствовала распространению церковных служб на латышском языке и формированию единства самого этого языка. Паррот многократно в своих письмах к Александру I просил оказать Зонтагу поддержку. Также заступался профессор перед императором за пастора И. Ф. фон Рота, который издавал в Дерпте в 1806 г. первую газету для крестьян на эстонском языке, подвергшуюся преследованиям со стороны местных властей. Тогда же в 1806 г. генерал-губернатор наложил арест на написанное Густавом Эверсом (в будущем – известным историком и правоведом) сочинение «О состоянии крестьян в Эстляндии и Лифляндии» с обширными рассуждениями об их политической и религиозной судьбе – Паррот справедливо усмотрел в этих гонениях прямое нарушение цензурного Устава и активно выражал свой протест императору. Сочувственное отношение профессора к латышскому и эстонскому населению Прибалтики ясно выражено, например, в его письме к Александру I от 11 декабря 1804 г., где Паррот рассказывал, как «университетский дух» внушает студентам необходимость помогать выходцам из народа: «Один из них, например, был еще год назад простым латышом, крепостным дворянина лифляндского. Хотя сей простой латыш не усвоил еще манер утонченных, с ним обходятся дружески и предупредительно все студенты, дворяне и мещане; многие от развлечений отказались, чтобы ему деньгами помочь, в коих очень он нуждался по приезде сюда»[111].
Но более всего деятельность Паррота как «защитника народа» выразилась в его борьбе за открытие приходских училищ на территории Дерптского учебного округа (т. е. в Лифляндской, Эстляндской, Курляндской и Финляндской губерниях). Эти училища были предназначены для обучения крестьян грамотности и по плану Паррота помещались под прямой контроль университета и на казенное иждивение, что шло вразрез с утвержденными в 1803 г. в министерстве принципами системы народного просвещения, где открытие и содержание начальных школ зависели от инициативы и доброй воли помещиков. Паррот настаивал, что распространение задуманного им проекта в Прибалтике необходимо для реализации дальнейших планов по освобождению крестьян, поскольку именно тут у них со времен шведского владычества сохранились некоторые правовые отношения, такие как договоры с помещиком на пользование землей и право выступать в суде (в этом смысле они резко отличались от русских крепостных), а для того, чтобы пользоваться этим, крестьянам необходима грамотность. Так, например, применительно к Финляндской губернии Паррот писал Александру I: «Крестьянин здесь уже свободен, но беден и унижения терпит потому исключительно, что образования не имеет, которое человеку достоинство сообщает. То, что я Вам рассказывал о крепостных крестьянах в судах лифляндских, в точности подходит и к здешним краям. Невежество этих добрых людей каждого из них подчиняет тому, кто познаниями их превосходит»[112].