Это было на фронте
![Это было на фронте](/uploads/covers/2023-10-19/eto-bylo-na-fronte-201.jpg-205x.webp)
- Автор: Николай Второв
- Жанр: Военная проза
- Дата выхода: 1965
Читать книгу "Это было на фронте"
16
После гибели молодого снайпера Шестаков сходил в штаб дивизии и попросил помощи. Он живо, с подробностями, рассказал о пиратстве вражеских стрелков. Однако, как и предупреждал Костромин, начальник штаба не расщедрился. Что? Немецкие стрелки метко бьют, а ваши артиллеристы — мазилы? Винтовки с оптикой нужны — выпишем. А стрелять, будьте ласковы, сами учитесь. Однако после того как Шестаков напомнил, что дивизион-то создан недавно, что кадровых солдат мало и что даже орудийные расчеты все еще укомплектованы не полностью, начальник штаба заметно смягчился. Он сделал пометку в своей записной книжке, обещал что-нибудь придумать. Денька так через три-четыре.
В тот же день Шестаков побывал и в пехотных полках. И тоже ничего. Замполит командира соседнего полка сказал, правда, по секрету, что ожидают целое снайперское подразделение. Вот тогда — пожалуйста.
А на наблюдательных пунктах работать по-прежнему было трудно. В перископ какая же видимость. Да и перископ чуть что — вдребезги! Командиры батарей ругались. А Костромин и подавно. Посиди-ка целый день в окопе, головы не высовывая. Взвоешь.
Однажды под вечер, раньше обычного, Костромин вернулся с наблюдательного совсем расстроенный. Он даже не удивился, что Шестаков сидел в его землянке у стола. Поздоровался с замполитом только тогда, когда поставил в угол свой автомат и кинул на топчан плащ-палатку, свернутую комом. Костромин был в одной гимнастерке и почему-то без фуражки. Он сел на топчан, ладонью вытер пот со лба, пригладил волосы.
— Фу-у, жарко! — И заговорил с какой-то взвинченной веселостью: — Ну, сволочи! Чего доброго, до наступления не доживешь.
— Что случилось? — встревожился Шестаков.
Костромин развернул плащ-палатку, достал свою фуражку, бросил ее на стол. Стоял, заложив руки за спину.
— Оцените работу, Алексей Иванович!
Шестаков разглядывал фуражку. Не новая, сшита, видно, по заказу — козырек больше обычного. И козырек этот едва держался — чем-то наискось подрезан. Шестаков догадался — пулей.
— Да-а, — протянул он. Поводив пальцем по краю козырька с чуть приметными зазубринами, взглянул на Костромина, спросил с укором:
— Почему ж это, Сергей Александрович, вы каску не надеваете?
— Ха! Ну, надену каску. Бинокль к глазам приставлю, а снайпер по стеклам и врежет. Фуражечка незаметней. Видите на козырьке зарубины? Ими я, как биноклем, углы определяю.
Костромин шагнул к двери, обратно. Плюхнулся на топчан. Закурил. Пустив к потолку кольцо дыма, заговорил спокойно:
— Ладно, черт с ними! Фуражку жалко… А пехотинцам — спасибо. Понимаете, в полдень это было. Со стороны немцев — щелк, щелк. А наши им в ответ тоже два выстрела. Потом еще два. Громов говорил, даже дымки в перископ видел. Пехотинцы окопались в каких-нибудь пятистах метрах правее нашего НП, впереди. Кусты там. Молодцы!
— Вот что, Сергей Александрович. Я ведь вас поджидал, чтоб сказать… Как раз об этом.
— О чем? — не понял Костромин.
— О стрелках. Это не пехотинцы. Это наши снайперы там.
— Какие? Из дивизии прислали?
— Нет. Там двое. Володя, тот, у кого напарник погиб. И Беловодская.
— Что? Без разрешения?!
— Я им разрешил, — тихо сказал Шестаков. — Понимаете…
— Ни черта не понимаю! — Костромин вскочил, швырнул папиросу к порогу. Ладонью провел ото лба к затылку. Ему не хватало слов. — Да вы… знаете вы, что это такое? Она врач. Она из санбата прислана, а вы ее… Чертовщина! Кто отвечать будет?
— Я буду, — сказал Шестаков, стараясь перехватить взгляд командира дивизиона. Но это не удалось.
Серые глаза Костромина сузились, ничего не видели, в них подрагивали злые точки. Он крикнул:
— К черту! Я командир. Мне отвечать за все! И за вас…
И умолк. Сел на топчан. Губы сжаты, желваки перекатывались на скулах.
— Я должен объяснить вам, Сергей Александрович, почему я так поступил, — глуховато, убеждающе сказал Шестаков. — Недоразумения, обиды бывают часто от взаимного непонимания. Нам так нельзя. И ответственность делить не стоит. Начальник штаба дивизии сказал ведь мне, что стрелков в своих подразделениях надо искать. Вот. Пока двое. Но я с батарейцами поговорил — восемь охотников вызвалось. Уверяют, хорошо стрелять могут. А Юлия Андреевна их подучит.
— Это не ее дело. Она врач.
— Она и будет врачом. И ведь я ее не посылал. Я разрешил только. Она и Володя, у которого напарник погиб, пришли ко мне позавчера. Просили. Юлия Андреевна из студенческой зачетной книжки бумажку вынула — справку об окончании снайперских курсов. Отлично кончила. В армию-то ее не как врача мобилизовали, она добровольно пошла. После курсов она в снайперском подразделении шесть месяцев провоевала. Потом только медицинское звание присвоили.
— Говорила она мне что-то об этом, — проворчал Костромин. Он пристально разглядывал своего заместителя, боком, сутуловато сидевшего у стола. И все старался понять, как этот пожилой, мягкий по характеру человек мог решиться на то, что он, командир дивизиона, считал невозможным. Как он мог послать на рискованное дело единственную женщину в дивизионе, о которой он заботился, о которой и говорил-то всегда с почти отцовской нежностью?
Шестаков, видимо, понял этот пристальный взгляд. Его усталое некрупное лицо будто постарело. Но в черных, с коричневатым отливом глазах под припухшими веками напряженно билась мысль. Он заговорил со сдержанным, едва заметным волнением:
— Я верю в людей, Сергей Александрович. Нет, не вообще. А когда узнаю человека. Крючков, например. Ему надо помочь встать на ноги, во весь рост. И Юлия Андреевна. Ее опалила война. Отца убил гитлеровец. Мать умерла в лесу, когда бежали от немцев… Она никак не может забыть, что была снайпером. Любимая медицина стала нелюбимой. Так пусть она побудет тем, кем хочет быть, если случай представился. Она отдохнет от санчасти, от тягостных воспоминаний. Опять себя сильной почувствует…
Костромин спросил беспощадно, с прорвавшейся болью:
— А если ее… принесут на плащ-палатке?
Неширокие плечи Шестакова опустились. Но, видимо, он ждал подобного вопроса. Ответил прямо:
— Мы на войне, Сергей Александрович. К чему эти «если»? Ведь если бы вы в окопе стояли чуть-чуть иначе, то пуля пробила бы не только козырек вашей фуражки… А Юлия Андреевна и Владимир днем ходили на болото, винтовки пристреляли. На позиции их разведчики еще ночью проводили, чтоб окопы сделать и замаскироваться успели. — Шестаков помолчал, добавил совсем тихо: — Скажу еще, Сергей Александрович… Если бы Юлия Андреевна была моей дочерью, то я поступил бы так же.
Помолчали. Костромин спросил:
— Вернутся они, когда стемнеет?
— Да. В сумерках к ним пойдут разведчики из третьей батареи и проводят сюда.
— Почему из третьей? — опять спросил Костромин. — Ведь в первой батарее разведчики поопытней?
— Может быть, Сергей Александрович. Но и в третьей батарее люди хорошие. Ночью с ними и я ходил, убедился, местность они знают отлично.
— Положим, вам-то ходить незачем было, — заметил Костромин и взглянул на часы: — Темнеть через полтора часа начнет.
В землянку вошел ординарец Громов. Поздоровавшись с Шестаковым, взял автомат Костромина.
— В батарею пойду, почищу.
— Хорошо. Расчехли планшет. Да окошко снаружи протри, мутное совсем.
Шестаков простился и вышел вслед за Громовым. Солнце клонилось к закату, было совсем тепло. Повсюду зеленела молодая, сочная трава с желтыми цветами. Хотелось не торопясь идти по этой траве. Но Шестаков тяжело спрыгнул в траншею и скоро зашагал в третью батарею. Удивительно, он чувствовал себя уверенней, когда разговаривал с командиром дивизиона. Теперь же наедине с собой лезли сомнения. Все его мысли были там, за возвышенностью, где в окопчиках лежали Беловодская и ее напарник Володя. Даже слух Шестакова напрягся, хотя он знал, что на таком расстоянии винтовочные выстрелы не слышны.
А Беловодская и молодой снайпер Володя лежали в это время в своих укрытиях, в двадцати метрах друг от друга. Только в полдень они сделали четыре прицельных выстрела. Почти подряд. И не видели точно, убит ли вражеский снайпер. Но потом на немецкой стороне словно все вымерло. Враг не шел ни на какую приманку. Высунутая на палке из кустов каска, подвешенный на низкой ветке негодный бинокль, который дергали за шнурок, чтоб стекла давали блеск, — все было напрасно. Когда солнце стало клониться к закату, Володя подполз по кустам поближе к Беловодской и тихонько сказал:
— Да нет там никого, товарищ старший лейтенант. Позиции менять надо.
— На место, Володя! Ждать. Теперь они нас выслеживают, — предупредила Беловодская.
Она лежала в ровике на хвойных ветках, покрытых телогрейкой и плащ-палаткой. В одной гимнастерке, прильнув к оптическому прицелу. Когда глаза начинали слезиться от напряжения, она некоторое время разглядывала кусты, елочки, траву. Крохотный мир жил своей жизнью. Маленькой, но необходимой в бесконечном круговороте природы. И елочки, и тонкие кривые березки, и каждая травинка — все нужно экономной до скупости и расточительной до мотовства природе. Рогатый жук куда-то полз по своим делам, меж еловых веток паук натянул новую сеть. Но паука не видно. Затаился где-то, ждет.
Отдохнув, Беловодская опять приникала к прицелу. Поле в несколько сот метров, а там такая же полоса — перелесок. Излюбленное место вражеских снайперов. Проходят минуты, часы. По-прежнему тихо. Но враг там. В перекрестии прицела — вывороченный пень и густая поросль молодых елочек. Прекрасная позиция. Враг должен быть там. Он тоже ждет, и у него есть нервы. Он тоже поглядывает на солнце, которое уже совсем низко над горизонтом, — решающие минуты.
Беловодская по кустам сама поползла к своему напарнику. Володя, услышав шорох, оторвался от прицела. Глядел вопросительно.
— Подползи к кусту, где висит бинокль, минут через пять выстрели точно по пню — и сразу на свое место.
Беловодская вернулась в свой окопчик. Шнур от бинокля петлей надела на ногу. Замерла. Выстрел Володи. Обождала минуты три и легонько потянула ногой шнурок. Бинокль на ветке задвигался, сейчас блеснут его стекла.
Вражеский снайпер показался не в центре перекрестия, а в левом конце горизонтальной линии. Ствол чуть влево! Вот так.
Два выстрела прозвучали почти одновременно. Вражеская пуля раздробила бинокль, прилаженный к ветке. Эхом отозвался выстрел Беловодской. Ее пуля тоже попала в цель: взмахнув руками, гитлеровец приподнялся, закрыл собой всю вертикальную линию прицела. Беловодская во второй раз плавно нажала на спуск. Володя тоже выстрелил.
Потом они несколько минут отдыхали. Эти минуты — награда за долгое ожидание. Солнце садилось. На сегодня поединок окончен. Может, они будут участниками следующего поединка, а этот фашист — нет. Вместо него будут уже другие «сверхчеловеки»…
Послышался тонкий звенящий звук. В первое мгновение Беловодская подумала, что где-то высоко летит самолет. Но нет, звук над самым ухом. Это муха бьется в добротной паутине. И тотчас же, уверенно перебирая лапками, к ней устремился паук. Большой, мохнатый. В природе все шло своим чередом.