Febris erotica. Любовный недуг в русской литературе
![Febris erotica. Любовный недуг в русской литературе](/uploads/covers/2023-10-01/febris-erotica-lyubovnyj-nedug-v-russkoj-literature-0.jpg-205x.webp)
- Автор: Валерия Соболь
- Жанр: Литературоведение
Читать книгу "Febris erotica. Любовный недуг в русской литературе"
«Женщина говорит контральтом, мужчина – баритоном»
Любовный сюжет романа Чернышевского хорошо известен, и его последствия для феминистского движения в России широко исследовались[274]. Студент-медик Лопухов предлагает Вере Павловне – молодой, волевой и независимо мыслящей женщине – выйти за него замуж, чтобы вырваться из удушающей атмосферы родительского дома и избежать перспективы унизительного брака с человеком, который пытался ее обесчестить. Супружеские отношения Лопуховых весьма нетрадиционны (супруги уважают личное пространство друг друга, спят в разных спальнях и консумируют свои отношения только через три года после свадьбы) и явно служат образцом нового равенства между полами. Более того, когда Лопухов понимает, что его жена и его лучший друг Кирсанов, также специалист в области медицины и физиологии, невольно полюбили друг друга, он инсценирует самоубийство, чтобы устранить себя как препятствие для их счастья. Однако прежде, чем это решение будет найдено, герои должны принять свои чувства и найти компромисс между обуревающими их эмоциями и моральными принципами.
Из этих троих персонажей Кирсанов чуть не становится первой жертвой запретной страсти. Осознав свою зарождающуюся любовь к жене друга, он «умел так твердо сделать все, что было нужно, для остановки ее развития» – а именно, под разными предлогами перестал посещать Лопуховых [Чернышевский 1939–1953, 11: 149], и «…через месяц боль вовсе прошла, и осталось одно довольство своею честностью» [там же]. Когда болезнь Лопухова спустя три года вновь сводит Кирсанова с Верой Павловной, он опять пытается противостоять страсти, обосновывая свое решение удалиться не «честностью», а, в соответствии с теорией рационального эгоизма, действием в своих интересах:
Мое положение вот какое: я люблю вино, и передо мною стоит кубок с очень хорошим вином; но есть у меня подозрение, что это вино отравлено. Узнать, основательно или нет мое подозрение, я не могу. Должен ли я пить этот кубок, или опрокинуть его, чтобы он не соблазнял меня? Я не должен называть своего решения ни благородным, ни даже честным, – это слишком громкие слова, я должен назвать его только расчетливым, благоразумным: я опрокидываю кубок. Через это я отнимаю у себя некоторую приятность, делаю себе некоторую неприятность, но зато обеспечиваю себе здоровье… Я поступаю неглупо, вот и вся похвала мне [там же: 164][275].
В этом рассуждении Кирсанова стоит отметить два момента. Во-первых, аргумент подрывает утилитарную точку зрения, которая представляет удовольствие и боль как диаметральные противоположности: в случае Кирсанова то, что приятно (пить вино = продолжать видеться с Верой Павловной), может оказаться не только вредным, но и причинить боль. Поэтому простой утилитарный расчет невозможно применить к конкретной «жизненной» ситуации, в которой задействованы чувства, а не только разум. Кирсанову остается только отвергнуть принцип удовольствия, но делает он это, как и свойственно рациональным эгоистам Чернышевского, не на основе общепринятой морали (честности или самопожертвования), а по материалистическим и, казалось бы, эгоистическим соображениям. Однако рассказчик четко дает понять, что это логическое решение соответствует интуитивному нравственному порыву Кирсанова: «…честность говорит: поступай наперекор влечению, тогда у тебя больше шансов, что ты поступишь благородно. Это в переводе с теоретического языка на обыкновенный» [там же]. Однако, чтобы не противоречить своей теории, Кирсанов должен интерпретировать это моральное чувство как преследование эгоистических интересов; поэтому его внутренний монолог, процитированный выше, представляет собой обратный перевод – с обыкновенного языка на теоретический. Использование медицинской идеи здоровья в теоретическом обосновании своего решения, конечно, не случайно – оно изобличает лежащую в основе ситуации концепцию любви-как-болезни. Вся традиция любовной тоски держится на взаимозависимости удовольствия, связанного с присутствием любимого объекта, и боли от недостижимости этого объекта; именно это и не учитывает утилитарная теория.
Второй момент касается аналогии, которую Кирсанов проводит между страстью и отравленным вином. Эта параллель, конечно, довольно традиционна и отсылает нас не только к поэтической метафоре «любовь как яд», но и к волшебному «любовному напитку» из мифа о Тристане и Изольде, который Ружмон интерпретировал как парадигматический нарратив западной романтической любви[276]. Романтическая традиция, связанная с аналогией любовь/яд, резко контрастирует с крайне рационалистическим и медикализированным подходом, выбранным Кирсановым. Если в средневековом романе напиток был наделен иррациональной и непреодолимой силой страстной любви, то Кирсанов делает это сравнение частью сложного логического процесса, который помогает ему прийти к правильному решению, при этом категорически отметая все возможные моральные последствия своего выбора. Его вторая попытка «самолечения» от любовной болезни путем прекращения визитов оказывается столь же успешной, как и первая: Кирсанов, признавая, что «трудновата была борьба на этот раз», остается «совершенно счастлив», бросая вызов условности, согласно которой безответная любовь обязательно должна порождать физические или эмоциональные страдания [там же: 174].
Настоящая жертва этой ситуации, Лопухов, который приходит к горькому осознанию того, что жена уважает его и восхищается им, но влюблена в его друга, тоже не остается с разбитым сердцем. Вместо этого он предлагает «тройственный союз», а когда эта идея не находит поддержки, убеждает Кирсанова возобновить свои визиты. Как и Кирсанов, Лопухов находит медицинское решение своей проблемы, но на этот раз вполне буквально: «Против морфия в достаточном количестве не устоит никакое крушение духа; на этот раз двух пилюль оказалось достаточно, вот уж одолевает дремота» [там же: 179]. Таким образом, душевная боль не только поддается логической оценке (как в случае Кирсанова), но даже измеряется математически и поэтому поддается контролю:
Следовательно, крушение души своею силою приблизительно равнялось, по материалистическому взгляду Лопухова, четырем стаканам крепкого кофе, против которых Лопухову также было мало одной пилюли, а трех пилюль много. Он заснул, смеясь над этим сравнением [там же].
Характерное отсутствие сильной телесной и эмоциональной реакции героя на неудовлетворенную или безответную любовь примечательно не только потому, что оно бросает вызов традиции любовной болезни и ее способности как топоса едва ли не механически воспроизводить предсказуемые симптомы и ситуации – но и, что более важно, потому что подрывает саму концепцию страстной любви как внешней непреодолимой силы, которая овладевает человеком. И действительно, если слово passion (страсть), как напоминает нам Д. де Ружмон, буквально «означает страдание, нечто претерпеваемое, господство судьбы над свободным и ответственным человеком» (как предполагает родственный ему термин «passive» – «пассивный»), то сопротивление героев Чернышевского страданию также означает их более универсальный отказ быть пассивными в философском, а также идеологическом и политическом смысле [Rougemont 1983: 50][277]. Это противостояние страсти/страданию/пассивности в амурной сфере вполне соответствует политическому курсу романа, само название которого подчеркивает идею действия. В произведении, где мужчины освобождают женщин, Чернышевский сам «освобождает» своих героев-мужчин от разрушительной силы любви, разрывая причинно-следственную связь между страстью и страданием, присущую западной романтической традиции[278]. Симптоматично, что это освобождение возможным делает именно сила рассудка и медицинских знаний.
В то время как Кирсанов «совершенно счастлив», а Лопухов «смеется» во сне, Вере Павловне, которая в этот момент повествования осознает, что не любит своего мужа, не до шуток. Ее попытки подавить свою любовь к Кирсанову гораздо более мучительны по сравнению с усилиями двух друзей. Из всех участников треугольника она единственная обнаруживает некоторые физические симптомы, и, в соответствии с парадигмой любви как болезни, они могут быть ошибочно интерпретированы как «легкое недомогание»: «Борьба была тяжела («тяжела», а не «трудновата», как у Кирсанова. – В. С.). Цвет лица Веры Павловны стал бледен. Но, по наружности, она была совершенно спокойна, старалась даже казаться веселою, это даже удавалось ей почти без перерывов» [там же: 189–190]. Вид страданий Веры Павловны убеждает Лопухова в том, что она не в силах искоренить свою любовь к Кирсанову, и подвигает его «сойти со сцены». Безвыходная, казалось бы, ситуация находит удачное разрешение: узнав, что самоубийство Лопухова было обманом, Вера Павловна, освободившись от чувства вины, быстро выходит замуж за Кирсанова[279].
Однако воспоминания о том, как она сравнительно легко поддалась любовной болезни, преследуют героиню даже в счастливом браке, где физиология любви и гендерные особенности реакции на нее становятся предметом частых разговоров между супругами. Сама идея счастливого брака, надо заметить, противоречит западной романтической традиции, где, по словам де Ружмона, «у счастливой любви нет истории» [Rougemont 1983: 52]. Однако Чернышевский изображает супружеские отношения Кирсанова и Веры Павловны не только гармоничными и удовлетворительными для обоих, но и наполненными страстью, которая с годами только усиливается[280]. Кирсанов предсказуемо дает физиологические объяснения их счастью, и «грубый материализм» его рассуждений провокационно подчеркивается ироничным рассказчиком. Любовь – «постоянное, сильное, здоровое возбуждение нерв», по определению Кирсанова, – укрепляет всю его нервную систему и в конечном итоге приводит к более активной нравственной и интеллектуальной деятельности[281]. Если даже несчастная любовь не повлияла на здоровье мужчины, то счастливая любовь может быть только физиологически полезной – что резко контрастирует с традицией сентиментализма, где, как мы видели ранее, сильная страсть, даже взаимная, возбуждает чувствительность влюбленного до такой степени, что может стать смертельной[282].
И снова мы наблюдаем в романе сопротивление традиции любви как болезни со стороны мужского персонажа – будь то страдание от безответной любви или восторг от вожделенной страсти. С женщинами же дело обстоит иначе, о чем говорит более сильная физическая реакция Веры Павловны на ситуацию с любовным треугольником и что подтверждается литературными примерами. Читая поэму Николая Некрасова «Коробейники» (1861), Вера Павловна признается мужу, что ее особенно трогает описание тоски девушки Кати по отсутствующему возлюбленному. Это замечание провоцирует продолжительную дискуссию на тему физиологических и социальных различий между полами, проявляющихся в том числе и в реакции на эмоциональные потрясения. В ходе этой дискуссии Кирсанов оспаривает широко распространенное представление о врожденной физической хрупкости женщин – аргумент, который часто использовался во времена Чернышевского мыслителями, стремившимися обеспечить «естественную», научную основу для своей антифеминистской по сути программы. Один из таких мыслителей, выдающийся французский историк Жюль Мишле, чей взгляд на женщину как на существо, больное от природы, подвергся активным нападкам «Современника», в своем труде «Женщина» («La femme», 1859) ссылается на профессиональный авторитет «ученого-анатома», слова которого цитирует: «Если бы знали, как нежны у женщины эти мускулы, как слабы у нее нервы движения и, напротив того, как развиты нервы чувствительности!» [Мишле 1997: 267][283]. Как бы отвечая на этот аргумент, выдающийся физиолог Кирсанов утверждает, что и статистика (факт большей продолжительности жизни женщин), и физиология опровергают это предположение и что на самом деле женщины сложены сильнее мужчин: «Вероятно, у женщины нервы эластичнее, имеют более прочную структуру, а если так, они должны легче и тверже выдерживать потрясения и тяжелые чувства» [Чернышевский 1939–1953, 11: 254]. Если на практике мы видим обратное, объясняет Кирсанов, то это потому, что телосложение человека во многом зависит от психической предрасположенности, которая в свою очередь формируется под влиянием социальных условий и стереотипов, а они не способствуют формированию образа сильной женщины. «Это – сила предубеждения, дурная привычка, фальшивое ожидание, фальшивая боязнь. <…> Женщинам натолковано: „вы слабы“ – вот они и чувствуют себя слабыми, и действительно оказываются слабы» [там же][284]. Когда Вера Павловна интересуется, почему после разлуки с мужем она похудела и побледнела, а он, утверждавший, что любит ее так же глубоко, никак не изменился физически, его ответ вновь связывает проблему физической слабости с социальными факторами: «Я довольно легко выдерживал борьбу потому, что мне некогда было много заниматься ею. <…> Надобно было заниматься больными, готовиться к лекциям» [там же: 255]. Другими словами, обостренная физическая реакция женщин на эмоциональные переживания обусловлена не слабым телосложением, а маргинальным положением в обществе, которое не дает им возможности занять свои мысли. Важно отметить, что ранее, борясь со своими чувствами к Кирсанову, Вера Павловна пыталась «вылечиться», как она сама прямо говорит, более активным участием в делах своей швейной мастерской, но это отвлекло ее лишь на время. Смущенная очевидностью своих душевных страданий, проявившихся в этом инциденте, Вера Павловна в конце концов поймет, что ей нужно дело, которое поглотит все ее существо, включая эмоциональный мир, и решит начать медицинскую карьеру. Таким образом, героиня Чернышевского присоединяется к мужским персонажам в их протесте против любви как болезни, изменив свое социальное положение в патриархальном обществе.