Febris erotica. Любовный недуг в русской литературе
![Febris erotica. Любовный недуг в русской литературе](/uploads/covers/2023-10-01/febris-erotica-lyubovnyj-nedug-v-russkoj-literature-0.jpg-205x.webp)
- Автор: Валерия Соболь
- Жанр: Литературоведение
Читать книгу "Febris erotica. Любовный недуг в русской литературе"
В трактовке эмоциональности человека Чернышевский значительно отличается от своих предшественников: Герцена, который придавал огромное значение «природному детерминизму», опираясь на понятия «конституции» и наследственности, и даже Гончарова, который, несмотря на свою склонность объяснять эмоции социальными факторами, отдал дань традиции врожденной хрупкости женщины в описании истерии Юлии. Физиология играет чрезвычайно важную роль для Чернышевского в его монистическом видении психики, но он также добавляет важный социальный элемент в этиологию любви как болезни и других эмоциональных страданий. Это социальное влияние, что важно, – не случайные обстоятельства развития индивида (как в случае с Александром Адуевым), оно заложено в структуре общества в целом. Люди, и особенно женщины, как ясно дает понять Кирсанов, не запрограммированы на страдания своей биологической «организацией», они страдают в силу внешних ожиданий, которые интернализируют. «Что делать?» деконструирует как литературную традицию любви как болезни (Некрасов), так и физиологические аргументы, оправдывающие это понятие (например, доводы Мишле и Прудона), и раскрывает исключительно социальные и идеологические корни любовной болезни как «женского недуга».
Отрицание Кирсановым физиологического объяснения социального неравенства между полами перекликается с разговором в начале романа, в ходе которого Вера Павловна изобличает понятие женственности как социальной конструкции. В этой сцене она и Лопухов обсуждают свою будущую жизнь после «освобождения из подвала» через фиктивный брак («подвал» – тягостная обстановка родительского дома Веры Павловны и ее угнетенное положение). После полушутливого замечания Лопухова: «В вашей натуре, Вера Павловна, так мало женственности, что, вероятно, вы выскажете совершенно мужские мысли», – Вера Павловна взрывается:
Ах, мой милый, скажи: что это значит эта «женственность»? Я понимаю, что женщина говорит контральтом, мужчина – баритоном, так что ж из этого? Стоит ли толковать из-за того, чтоб мы говорили контральтом? <…> Зачем же все так толкуют нам, чтобы мы оставались женственны? Ведь это глупость, мой милый? [там же: 90]
Таким образом Вера Павловна отвергает физиологическое различие между полами (выраженное в противопоставлении контральто и баритона) как основу гендерных различий[285]. Характерно, что, когда Вера Павловна сбрасывает навязанную ей «женственность» и начинает выражать то, что называет «мужскими мыслями», она тут же предлагает асексуальную картину их будущего брака: «Мы будем друзьями. Только я хочу быть первым твоим другом» [там же]. Этим последним высказыванием она заявляет о своем соперничестве с Кирсановым (нынешним «первым другом» и соседом Лопухова); мужской грамматический род русского существительного «друг» облегчает ее вхождение в гомосоциальный мир двоих друзей. Она даже использует существующие условия совместного проживания Лопухова с Кирсановым как модель для их будущей супружеской жизни. Более того, когда они с Кирсановым встречаются впервые незадолго до свадьбы с Лопуховым, Кирсанов в шутку приветствует ее как романтическую соперницу: «Вера Павловна, за что же вы хотите разлучать наши нежные сердца?» [там же: 101]. Ответ Веры Павловны намеренно размывает значение слова «любить» и тем самым ставит ее отношения с Лопуховым наравне с мужской дружбой: «А сумею ли я любить его, как вы? Ведь вы его очень любите?» [там же]. Такое размытие четких гендерных границ и ролей подчеркивает сугубо социальные корни гендерных различий – убеждение, которое, как мы видели, накладывает свой отпечаток на трактовку Чернышевским топоса любви как болезни[286].