Дневник Булгарина. Пушкин
![Дневник Булгарина. Пушкин](/uploads/covers/2024-01-22/dnevnik-bulgarina-pushkin-0.jpg-205x.webp)
- Автор: Григорий Кроних
- Жанр: Современная проза / Историческая проза / Исторические любовные романы
- Дата выхода: 2024
Читать книгу "Дневник Булгарина. Пушкин"
1
Дружеское чувство, только зарождавшееся ранее между мной и Пушкиным, после интриги с Каролиной Собаньской стало новым и сильным. Тут уж или расходиться навек, или доверять друг другу, словно родные братья. Я отбросил все расчеты и отдался чистому чувству — какие могут быть счеты между братьями, даже если они совершенно разные люди!
А близкие не могут долго быть друг без друга. Уже на следующий день я послал Пушкину записку с приглашением на дружескую пирушку в честь примирения. К сожалению, Александр Сергеевич был занят. Он поблагодарил меня в самых любезных выражениях и попросил встречу немного отложить — так случилось, что все ближайшие вечера у него были ангажированы. Через неделю я снова написал Пушкину, ждал два дни и, не получив известия от Пушкина, отправился к нему в гостиницу днем — в такое время, когда балов не проводят.
Пушкин был по виду чем-то недоволен, но встретил меня довольно любезно. Он все еще одет в халат (значит — работал), а в руке держал курительную трубку.
— Здравствуйте, Фаддей Венедиктович! Очень рад.
— Извините, что явился нахрапом, Александр Сергеевич. Надеялся, что вы уже кончили на сегодня занятия или сделаете короткий перерыв. Хотел пригласить вас на прогулку. Впрочем, если вам некогда, то я удалюсь.
— Что вы, что вы, Фаддей Венедиктович, располагайтесь пока, а я оденусь. Работу я уже оставил, читал, и как раз сам собирался выйти.
Пушкин облачился, прихватил тяжелую трость, и мы вышли на улицу.
— Пройдемся? — предложил я, поскольку был утомлен утренними занятиями за письменным столом. — Или у вас намечено какое-то дело?
Пушкин замялся.
— Да нет, ничего определенного.
Я приказал извозчику ехать следом, и мы отправились гулять вверх по набережной Мойки. В разговоре мы не касались близкого прошлого — нашего разрыва и Каролины, которая невольно послужила нам к сближению. По обоюдному молчаливому согласию мы решили эти темы придать забвению.
— Представьте, я жил в этом месте перед учебой в Лицее. Правда — подальше, — Пушкин махнул рукой вдоль улицы. — Там была еще одна лавочка — я любил покупать в ней восточные сласти. Интересно: она сохранилась?
— Очень возможно, — сказал я.
— Но ведь с тех пор изменился весь мир, пал Наполеон, Россия пережила заговор, у кормила власти утвердился новый император.
— Это не повод отказаться от сластей. Сидя в лавочке, можно даже не узнать, что Бонапарт проходил мимо. Вполне вероятно, что это приближение только и было заметно по тому, что от испуга стали больше покупать товару.
— Да, многие любят закусить беду конфеткой! — рассмеялся Пушкин. — Так лавочники вечны?
— Они — основа основ, на мой взгляд, — сказал я серьезно.
— Как это грустно: герои гибнут, а лавочники процветают. Я с этим не согласен!
— Должен же кто-то кормить сластями подрастающих героев!
— Вы как будто смеетесь над героями?
— Да боже упаси, — сказал я. — Герои нам еще понадобятся — куда ж без них.
— Думаете, еще не все происшествия свершились?
— Уверен в том, — сказал я не без оснований и радуясь тому, что Пушкин не знает планов Собаньской на Царство польское. — Европе грозят новые революции. А уж оттуда огонь может переметнуться к нам. Мне кажется, что новые бунты приведут только к новой крови, а пользы не будет.
— Согласен с вами, Фаддей Венедиктович, — убежденно сказал Пушкин. — Революция — дело кровавое. Российскую жизнь менять необходимо, но делать это следует плавно, путем просвещения. Только тогда результат будет.
— Рад, что мы схоже думаем о роли просвещения, Александр Сергеевич, — сказал я. — Да не только думаем, но ведь и делаем, что можем.
— Я слыхал, вы роман большой пишите, «Выжигин», кажется — это хорошее дело, — сказал Пушкин. — Но вы бы написали значительно больше, если бы не тратили столько времени на газету. Жизнь ее — два дня, а она требует прорву заметок, статей — это же постоянная пиявка, тянущая из писателя кровь. Это я не в упрек, а, напротив, из сочувствия к вам говорю. Мне кажется, что служба Российской Словесности — вот прямой путь для просвещения России.
— Вот не ожидал от вас, Александр Сергеевич такого слова! — воскликнул я.
— Не примите как обиду, — сказал Пушкин, положив руку на сердце. — Я говорю, как вижу. Верно, газета дает вам достаток, но мешает в том, чтобы больше делать для общества. Вы ведь подлинный писатель, и я говорю вам это только потому, что боюсь — сгубит вас ваша «Пчела».
— Ушам не верю! — сказал я, оборотясь к Пушкину. — Вы думаете, что ремесло журналиста непригодно для просвещения? Да вы не знаете, что говорите!
— К вам это не относится, Фаддей Венедиктович, — сказал Александр Сергеевич, — вы отлично владеете пером.
— Причем здесь это! — я был расстроен непониманием Пушкина, а он, кажется, больше всего боялся меня обидеть и в суть вопроса вдаваться не хотел.
— Смотрите! — воскликнул Пушкин, переводя разговор. — А вот и та самая лавочка, о которой я вспоминал! Она цела. Зайдем, Фаддей Венедиктович!
Александр Сергеевич взял меня за рукав и затащил в дверь лавки — для того, чтобы я не мог дальше продолжать спор.
Вдоль дальней от входа стены небольшого помещения тянулся прилавок, на котором были разложены разные сласти, орехи и фрукты. На отдельном блюде размещены пирожные. Пока я разглядывал прилавок, Пушкин наклонился к моему уху и громко прошептал: «И хозяин тот же!».
Я разглядел за прилавком вислоносого старика — он был таким маленьким, что над горками фруктов торчала лишь его голова. Впрочем, одна гора темно-зеленых фруктов, которых было больше всего, скрывала его полностью. Мне кажется, он помнил об этом и старался эту гору обходить.
— Здравствуйте, любезный! — сказал Пушкин. — Я не бывал у вас 15 лет — не помните меня? Я жил по соседству, в доме 13, а здесь больше всего любил засахаренные фрукты — цукаты и прочее. Есть они у вас?
— Да, — вздохнул коротышка и указал на полку с товаром. — Они самые. Изволите брать?
— Я посмотрю.
Пушкин медленно пошел вдоль прилавка, верно, вспоминая юность.
Меня более сухофруктов привлек хозяин — его вислый нос и все выражение лица передавали глубокую печаль. Подходящие покупатели не радовали его, товар он отпускал или с равнодушием или даже унынием. Как он мог сохранить лавку столько лет, не проявляя покупателям ни капли любезности?
— У вас что-то случилось? — задал я вопрос, который вертелся на языке.
— Извините, ваше благородие, — встрепенулся хозяин. — Голову сломал — все об одном думаю.
— О чем же?
— Да что с это штукой делать! — коротышка указал на горку темно-зеленых фруктов.
— А что это такое? — спросил я.
— Если б я знал! — вздохнул лавочник. — Последнее время публика особенно приохотилась к апельсинам, и я заказал самую большую партию товара. А вместо апельсинов прислали вот это. Я думал — может, покраснеет или пожелтеет — нет, лежит себе, аспид, как был. И обратно отослать не могу — деньги отданы без возврата. Я уже три недели маюсь — ничего не продал. А в задней комнате гора в десять раз большая лежит. А как это называется — я и сам не знаю! — хозяин лавки готов был зарыдать.
Пушкин отвлекся от воспоминаний и стал прислушиваться к нашему разговору.
— Как же вы торгуете, если не знаете — чем? Может, это ядовитые плоды? — спросил Александр Сергеевич.
— Нет, нет! — хозяин перекрестился. — Вот Христом-богом! Я на себе проверял. Вкус травяной, маслянистый, но съедобный — я пробовал не раз.
— Что, купим для поддержания торговли? — предложил Пушкин.
— Я в удачу уже не верю, — сказал лавочник. — Вы, господа — добрые люди, да только если я хотя бы половину этих зеленых груш не продам, то через две недели разорюсь.
— Ну, столько мы не купим, — сказал я.
— Я — ради воспоминаний детства — могу дать вам немного денег, — Пушкин протянул ассигнацию, — может быть, даже организовать по знакомым сбор — как подписку на издание?.. — Александр Сергеевич посмотрел на меня вопросительно.
Хозяин из благодарности стал совать Пушкину темно-зеленые плоды, но тот их отстранил.
— Давайте, я возьму, — сказал я. — Мне на ум одна мысль пришла.
Лавочник протянул мне плоды, и я взял четыре штуки.
— Александр Сергеевич, а хотите, я лавочку вашего детства спасу, не потратив ни копейки?
— Извольте, но как?
— Увидите.
Я положил зеленые груши в карман, мы распрощались с хозяином и вышли из лавки.
— Я теперь спешу, — сказал я, — мне надобно в редакцию, так что — спасибо за прогулку.
— Прощайте, Фаддей Венедиктович. Только когда же я узнаю о спасении лавочки? Вы не сказали.
— Завтра, Александр Сергеевич, завтра.
— Так скоро? Без денег? Ловлю вас на слове!
— Ловите, ловите, Александр Сергеевич!
Я подозвал извозчика и поехал в редакцию. А Пушкин, смеясь над моим глупым пари, махал с тротуара.