Дар Изоры
![Дар Изоры](/uploads/covers/2023-06-29/dar-izory-201.jpg-205x.webp)
- Автор: Татьяна Набатникова
- Жанр: Самиздат, сетевая литература
- Дата выхода: 1991
Читать книгу "Дар Изоры"
Последний танец был рок-н-ролл. Володя швырял ее во все стороны и чуть не через себя перебрасывал, как в золотые институтские времена, оба они тогда были спортсмены и здоровые ребята, как, впрочем, и сейчас, но все-таки после танца она приземлилась на стул вблизи диск-жокея, который уже сворачивал свою музыку. Официантки убирали со столиков, а хозяева мероприятия складывали уцелевшие бутылки с вином в корзины, чтобы не досталось врагу.
И шел мимо Иван. Он круто свернул к ней, «как дела?» — спросил и присел на корточки сбоку у ее стула.
Шура протянула ему яблоко (удивившись, как этот плод продержался у нее в руке весь рок-н-ролл). Он помотал головой: спасибо, не надо — и взял.
Дома он посадит семечко плода, который держала в руке эта женщина — так он решил. Он глядел на нее с нежностью, а может, то была интернациональная вежливость? — и молчал.
— Почему ты не танцевал?
— Я могу только медленно.
— Я хотела бы станцевать с тобой медленно. Жаль, что нет больше музыки.
Он смотрел с сожалением и улыбался.
Шура поразмыслила: разве то, что она сейчас сказала, не было тараном? Последним оружием камикадзе? Тогда почему же он медлит?
Впрочем, он всегда медлит.
И вот, все еще продолжает медлить.
Все ясно, таран не состоялся, и камикадзе должен с позором возвращаться на аэродром. А ему и горючего-то выдано было лишь в один конец. Прав Володька, говоря, что она дура. И человека вот поставила в идиотское положение — надо вызволять.
— Тебя, наверное, ждут? — пришла на помощь. Сам пропадай, а друга выручай, это по-Шуриному.
— Да, — вздохнул.
— Спокойной ночи, — последняя капля горючего пошла на улыбку.
Все было кончено.
Дверь Шуриной комнаты выходила в длинный изогнутый холл. Когда она вернулась со своего проигранного вечера-коктейля, в холле шли приготовления: сдвигали столики, подтаскивали кресла, выключали и снова включали свет, продумывая освещение. Корзины, полные оставшихся бутылок, стояли на полу.
Стали подходить люди, понемногу собирались, садились, пили, говорили, потом начали петь, потом даже плясали, получился такой импровизированный интернациональный вечер, и Шура, конечно же, была там. «Тих бял Дунав, се волнува, весело шумит — бум» — пели, и «Катюшу» пели, и даже «О танненбаум, о танненбаум», и кто-то уже требовал «никарагуйскую» в честь присутствующего здесь сандиниста, но никто «никарагуйской» не знал.
Возник в освещенном проеме и остановился перед темнотой холла, притерпеваясь к ней, Иван. Почему он один? Что его сюда привело? Может, позвать? — сомневалась Шура. А где его друзья? Переводчица его пресловутая где? Наконец отважилась:
— Иван!..
Он сразу шагнул в темноту на ее голос, как со старта по выстрелу. Как будто она и была его желанным финишем. Он сел на подлокотник ее кресла, она вручила ему свой стакан, потому что больше стаканов не было, он оперся о ее плечо. От его руки пошел ток. Слабый, но пошел. Его ладонь погладила ее плечо, Шура прикосновением щеки ответила на эту ласку. В темноте все было проще. За столом орали «эх, раз, еще раз, еще много-много раз!».
Подошел Володя, зашептал на ухо: просил Шуру перевести на какой-нибудь язык для Денизы из Венгрии, что у него в номере есть водка, о которой Дениза, по слухам, мечтала. Шура встала с кресла, пошепталась с Денизой, но та доверительно объяснила ей, как подружке, что водка в ВОЛОДИНОМ номере ее не интересует.
Бедный Володя! На следующее утро за завтраком, переживая это поражение и дружеские издевки, он сказал, что если, предположим, ввести единицу измерения сексуальности «дениза», то сексуальность остальных женщин будет выражаться в таких числах: 243 денизы, 578 дениз и так далее. Мимо стола, за которым завтракали и смеялись русские, в этот момент проходил Иван со товарищи и сказал «доброе утро». Руки его в карманах, сияет его рубашка белизной, аж светится, ворот расстегнут. Лицо подернуто усталостью ночи. Они с Шурой глубоко заглянули друг другу в глаза — в теплые темные воды окунулись. «Доброе утро», они расстались час назад, но уже миновала вечность.
Не было у них в эту ночь ничего, кроме бессонницы.
Иван сел за дальний столик, но лицом к ней, и она из своего далека могла неуличимо соприкасаться с ним взглядом, в то же время смеясь Сережиным анекдотам, и так горячо, ощутимо горячо было глазам от потока нежности — короткое замыкание взглядов, что Шура боялась: расплавятся глаза... Память бессонной ночи, печаль окончательного расставания завтра и самая кровная любовь, какая бывает, сняли всякое сопротивление в этой электрической цепи.
Когда они вчера сидели — он на подлокотнике ее кресла — в обезумевшей ее голове билась одна фраза: времени мало! «Ди цайт ист зо курц!» — слова того немецкого спринтера Юргена, который полюбил их Лену. Так коротко время! Так коротко время! Так коротко время! А он все медлит. И она тогда подняла к нему лицо — он наклонился навстречу.
— Моя комната девятьсот...
— ...четырнадцать, — закончил он.
Знал... Знал!
— Иди туда и жди меня пятнадцать минут. Там открыто.
Тихий, неукоснительный приказ, сладчайший в мире, и откуда в нужный момент берется столько силы и самонадеянности! Камикадзе погибать в привычку.
Иван помедлил (как всегда...), потом поднялся и пошел.
Она волновалась страшно и не могла правильно оценить время; вряд ли она выдержала пятнадцать минут. Скорее всего уже минуты через три — бесконечные три — она встала и отправилась...
С края пиршественного стола, осажденного людьми, замечательно на виду была ее дверь, в которую только что вошел Иван и вот входила теперь она. Конспираторы!.. Но в такие минуты — их в жизни немного, они, собственно, и есть жизнь — плевать на все, решительно на все, кроме самого важного.
Когда она произносила свою речь о «чистоте духа», знала ли она, что если Иван, то?.. — Знала. Она уповала лишь на то, что Иван не...
Хотела ли этого? — Очертя голову.
Задавая свой вопрос о влюбленности, знала ли она, что если Иван, то?.. — Знала. Вся ее опора была на то, что Иван не...
Но Иван да. И вот она на глазах всего народа, свидетелей ее речи, входила теперь в ту дверь, куда...
В комнате горел торшер, который она, уходя, оставила включенным.
Почему он не сообразил погасить его? Не ей же делать это! Теперь они как зайцы в плену прожектора.
Вошел с балкона Иван. Нет, он не набросился на нее, как это происходит в кино в подобных эпизодах, он осторожно приблизился, взял ее руку, и они присели на оттоманку. Шура поняла, что, может, еще и обойдется... Они беседовали, их прикосновения были безопасны, как у пятиклассников. Он сказал: это было чудесно, когда она повелела ему идти сюда; для этого надо много мужества. Он сказал: она первая женщина, которая понравилась ему, начиная с его юности. Что у нее чудесные волосы. И глаза.
Что, они так и будут все это обсуждать на теоретическом уровне?
Они поговорили о событиях соревнований, о спортсменах — каждый о своих...
Ну?..
Не пора ли ему идти? — спрашивает Шура с сильно выраженной надеждой, что все-таки не пора.
— Да, — воспитанно отвечает он, — уже поздно.
Он готов уйти!..
Ну что ж, дело привычное, он ее уже приучил.
Однако в коридоре еще гулеж. Песни кончились, но шумное брожение длится, и конца не видно.
— Подождем еще немного, пока стихнет?
Почему-то нельзя, чтоб видели, как он отсюда выходит.
Странно: как входил — видели, а как выходит — нельзя? Тем не менее. И они сидят и молчат. Наконец, что-то надо делать.
— Давай, я пойду спать к тебе, а ты останешься здесь.
Вершина женской конспиративной находчивости, ну просто Джомолунгма. Но Иван не высмеял ее, даже не улыбнулся.
— Какой же смысл? — серьезно спросил.
— Ну, я буду выходить из своей комнаты.
— Но зато будешь входить в чужую!
— Да, действительно...
Они озадаченно молчат. Кто из них о чем думает? — как бы им расстаться или как бы им не расставаться?
А, была не была:
— Нам остается спать вместе.
Отгадайте, кто произнес эти слова? Ах, жестокий век, феминизация проклятая!..
— Хорошо, — после паузы согласился он.
Нет, это какой-то ужас! Неужели так бывает? Что-то в кино такого не видно было. Может, так теперь полагается у европейцев? Последняя парижская мода?
Ясно, ничего не будет. Просто уже действительно, на самом деле хочется спать. Ничего не будет, кровать широкая, они уснут.
И так оно и было.
Они просыпались и разговаривали. Он говорил, что любит ее. Он так любит ее, что отныне зима в России станет мягче. Еще он называл ее «русской опасностью» и «русской угрозой». И говорил: то, что они в постели, это успех нового политического мышления. Они смеялись. Но страх не уходил, страх, не позволявший им совершить в простоте что положено природой. Объятия их были стыдливы и целомудренны.
А говорят: спортсмен... душа, где не ступала нога человека...
Нежность между тем накапливалась и, кажется, была милее страсти.
— Завтра я буду думать, глядя на тебя: эта женщина — моя.
Да, оглянувшись на толпу людей, знать, что среди них один — твоя кровная собственность — какой соблазн! Да, но эта собственность — самая зыбкая из всех обладаний на свете. Самая искусительная, самая сильная — и самая ненадежная. Тысячу раз на дню искать новых подтверждений: ты — обладатель. Если полчаса назад ты еще был в этом уверен, вовсе не значит, что и сейчас собственность продолжает оставаться твоей. Один поворот невидимого рычага в ее сердце — и стрелка переведена, и больше не включается в ее глазах при взгляде на тебя таинственное икс-излучение, питавшее тебя силами. И не докажешь никакими документами и печатями, что это — твое, только что было твоим.
И слаще хрупкой этой собственности нет.
В восьмом часу утра он ушел.
Половина команды должна была в этот день улетать, у атлетки Леночки случилась истерика, она плакала и кричала, что не может сегодня лететь, она не может лететь сегодня, она должна остаться, не трогайте меня, отлезьте от меня, уйдите! Володя ударил ее по щеке. «Помогает от истерики», — буркнул. Шура заявила, что готова лететь вместо Леночки, пусть им переоформят билеты (Иван!.. Я улетаю сегодня!..). Но Володя сказал: еще чего! И сказал, больше Леночке не видать крупных соревнований как своих ушей, хоть она и такая-растакая чемпионка, но раз она не понимает, что такое дисциплина и что такое, наконец, патриотизм!..
— А ты не понимаешь, что такое любовь, — очень тихо сказала ему Шура, вкладывая в эту тихость всю свою силу.
— … … — сказал в ответ Володя несколько слов, все о любви и все непечатные. Чтоб Шура наконец ощутила: он понимает в любви, понимает не меньше, чем полагается руководителю делегации!
Леночку заставили проглотить какие-то таблетки для равнодушия и в сопровождении врача команды отправили в аэропорт.
Был день, полный забот, среди которых Шура с Иваном улучили себе лишь минутку. В присутствии многих людей он прошел к ней прямиком через обширный холл и сел рядом. Он нуждался в ней. В белой своей рубашечке, он притулился к ней, такой большой, сильный и беззащитный, и она поцеловала его плечо сквозь тонкий теплый поплин. Чужой переводчик с усмешкой отвел взгляд — свидетель Шуриной речи про «чистоту духа». Шуре было плевать. Они с Иваном расставались завтра навечно, и кто в этом мог что-нибудь понимать! Она сама ничего не понимала.