Александр Курляндский
![Александр Курляндский](/uploads/covers/2023-09-17/aleksandr-kurlyandskij-201.jpg-205x.webp)
- Автор: Александр Курляндский
- Жанр: Юмористическая проза
- Дата выхода: 2005
Читать книгу "Александр Курляндский"
Цветочники сразу отличие заметили. Его тюльпаны синим горят, а их еле-еле светятся.
— Чем красил, папаша? — спрашивают его.
— Портвейном, — отвечает Федор. — Краснодарского происхождения.
Общий хохот в рядах — веселый дядя притопал.
— Портвейном так портвейном, только цену не сбивай.
Тут поезд с юга подходит, из Азии, в нем военный вагон, с красным крестом, медицинский. С афганской границы. И с повязками солдатики из окон выглядывают. У кого — на руке повязка, у кого на лбу — все в окна смотрят. У одного — на глазах, но тоже смотрит в окно, хотя что он может увидеть? Ясно — ничего. Второй, рядом с ним, рассказывает, какая станция сейчас, названия читает.
В это время наш Федор вдоль вагонов идет, цветочки предлагает. И к этому вагону тоже подходит:
— Цветочков не желаете?
И вдруг тот, что с повязкой, через окно перегибается:
— Тюльпаны, — говорит. — Синие.
Как он увидел, как разглядел, повязка на глазах.
Всполошились все, и друзья, и врачи:
«Видит, видит!»
Но как он мог увидеть, когда повязка?
Федя ему все тюльпаны отдал, он сам на заре юности воевал с Германией, не с той, что наша сейчас, а с другой, настоящей, что напала при Сталине.
Вот такая история. Про Федю и про его тюльпаны… А какое отношение ко всему имеет, сказать не могу, и сам не знаю.
Деревья начинали желтеть, проплешины в листьях становились все больше, и солнце не шпарило, как летом, а чуть согревало, вроде тоже готовилось к зиме, экономило тепло. Хотя чего его экономить? У него тепла на многие миллионы лет.
Димка я встречал, но он не вступал со мной в разговоры. Был угрюм, молчалив, весь в новом задании — достать энергию для перемещения Земли.
Как-то мы встретились на озере, я по берегу шел, а он по воде. Да, да, по воде. Шел по ней, яко посуху. Я чуть не свалился с обрыва:
— Ты че? На воздушной подушке?
Он хохочет:
— He-а. Пленка такая сверхтонкая, из той же воды.
— Какая пленка?
— Уголь, например, и алмаз — по сути одно и то же. Как лед и вода. У воды до сих пор было три состояния. Жидкое, ледяное и пар. А я обнаружил четвертое, совсем недавно. Капельку в реку кинул, она по поверхности растеклась, и вода стала как асфальт. Ходи по ней или на тракторе твоем ехай.
— А капелька эта — что?
— Та же вода, но в четвертом состоянии. Я молекулы у ней местами поменял.
— Ну, ты даешь!
— Даю, — сказал Димок. — Только с Лехиной задачей никак не справлюсь. Слыхал про озоновый слой?
— Ага.
Тут он взобрался на берег, достал из штанов помятый рисунок.
— Озоновый слой весь энергией заряжен, до самых потрохов. Если ее привлечь для нашей задачи, ответ будет найден.
Димок развернул рисунок, и я увидел огромную сетку, в ней наш земной шар. Земля как баскетбольный мяч лежала в корзине. А трос от сетки шел в наши Огрызки.
— Здесь у меня — пульт управления, вся энергия из озонового слоя стекается сюда, в водокачку. Тут она вся собирается, я включаю рубильник и… Ба-бах — жуткий выброс энергии… И мы в другой галактике, вопреки всем законам природы.
— Здорово. Но где такую сетку возьмешь?
— То-то и оно, в этом и загвоздка. Сетка должна быть тонкая, почти невесомая. Метра полтора я сделал, но здесь нужен другой стандарт, миллион километров. Хочу…
Он перешел на шепот:
— У Михея одолжить. Если его поднапрячь, а? Он что хочешь вообразит. И эту сетку. Как думаешь, Валер?
Деда Михея последнее время я видел редко, он все книжки свои читал, почти не выходил из дома. Но присутствие его в Огрызках ощущалось. Появились в нашей деревне красавицы полуголые. Дед какой-то журнальчик нашел, вот они и стали гулять по нашим просторам, загадочные, молчаливые, а чуть коснешься рукой, исчезают. Одна лишь не исчезла — Наташечка моя, я в темноте ее за михеевскую принял. Чуть задел, она рассердилась: «Ты че, Валер, на своих бросаешься?»
К девицам этим все отнеслись спокойно, не кричали, не ругались. Ну ходят и ходят, нас же не трогают. Раньше бабы подняли бы визг: «Штаны еще сними, бесстыдница!» А сейчас — молчат. Может, и сами не прочь так походить, да фигура не позволяет.
И только Груша сердилась:
— Нельзя, не по-нашему. Это наша земля, не Америка.
А дочь ее, наоборот, радовалась:
— И хорошо, пусть ходят. Жаль, что не Америка.
И проводила ладонью по горлу:
— Мне эта земля — во!
Дочь Груши жила в соседнем доме, но не разговаривали они лет двадцать. Что произошло — не знаю. Знаю, что дочь пила по-черному. Женский алкоголизм — самый страшный. От нашего можно излечиться, от ихнего — нет. Единственный способ — пол поменять. Как я. Возможно, только тогда получится.
К деду Михею мы направились делегацией, вчетвером: я, Димок и Лешка. И художника еще прихватили, с картинами, он специально их нарисовал по такому случаю.
Дед Михей лежал на высокой кровати и что-то читал. Вид у него был торжественный: белые подштанники, тесемочки внизу на бантики завязаны, а из-под них синие носочки выглядывают, абсолютно целые, без дыр. А около кровати тапочки стоят, слева — на левую ногу, справа — на правую.
— Ты что, дед, помирать собрался? — спросил Леха. — Чего так вырядился?
Дед положил книгу на тумбочку, снял очки. Их тоже положил на тумбочку, потом окинул нас ласковым взглядом:
— Зачем помирать? Жениться.
— Же-ниться?! На ком, если не секрет?
— На ком, на ком… На ней, конечно.
Бабка Дуня затряслась от хохота:
— Не расписаны мы, он и выдумал жениться. Совсем спятил от книжек своих.
— Сначала — свадьба, — сказал дед. — Потом я завещание тебе оставлю. И всю недвижимость тебе, дура, отпишу. А ты — «спятил, спятил». Выбирай выражения.
— Какую недвижимость?
— Изба — наша недвижимость. Не сдвинешь ее, вот эна и «недвижимость».
Я повернул книжку, чтоб прочитать название. «Карл Маркс. Капитал». Все ясно.
— И капитал тоже тебе оставлю, — сказал дед.
— И много энтого у тебя?
— Коммерческая тайна.
Мы переглянулись.
— Каждый своей жизни хозяин, — сказал Димок. — Хочешь жениться, имеешь право. Но сначала надо новоселье устроить.
— Какое еще новоселье?
Мы поняли, Димок издалека заходит, с тыла атаку ведет,
Леха подмигнул Грише, тот быстро распутал картину, снял с нее веревки, освободил от с боев, повернул к свету лицом…
Оранжевое солнце высоко в небе, наша деревенька вся позолоченная. А люди — кто на дереве сидит, кто букеты собирает. А в небе — кот Мурзик. В оранжевых лучах. И рядом с ним — воробьи да галки.
Я смотрел на всю эту галиматью, и такое волнение меня охватило, такая гармония душевных сил…
— Это что? — спросил дед.
— Наша Земля.
— А солнце почему такое, а кошка в небе зачем?
Тут Леха стал свой текст говорить, описывать, как наше солнце погаснет, «хрустнет, как гнилой помидор, и вся наша система одним органом накроется». А с другой стороны, если осуществить задуманное, какая жизнь наступит под другим солнцем, какие таланты расцветут и какое счастье наступит под лучами его, и у нас в Огрызках, и во всем мире. И много, много еще всякого-разного говорил, чего не привожу по причине забывчивости. Он показывал деду атласы звездного неба, говорил так, что и мы заслушались.
Дед вдруг спросил:
— А меня там распишут?
— Распишут, конечно, распишут.
Тут вступил Димок, развернул свой чертеж, где Земля в сетке лежит и озоновый слой ей энергию дает. И подробно рассказал про свою затею.
Дед его рисунки молча проглядел, но без видимого интереса. То ли не понял идею, то ли устал от наших рассказов. Глаза его неожиданно затуманились, губы что-то забормотали…
И дед заснул. Посреди наших рассказов.
Мы немного подождали, посидели рядом. Но дальше ждать не имело смысла.
— Ничего не получится, — сказал Димок. — Пошли, братцы, к выходу.
— Идите, голубчики, — сказала Дуня. — Теперь он не скоро проснется.
Когда мы вышли на улицу, была почти ночь. Светили звезды, плавал осенний туман. Ночи теперь холодные стали, осень. По утрам трава в инее, серебрится как зимой, а под солнышком тает. Утром — зима, днем еще лето.
— Жаль, — сказал Леха. — Не успеем мы человечество спасти, жизни нашей не хватит.
— Ничего, — сказал Димок. — Я чертежи оставлю. Возможно, потомки этот вопрос решат.
Мы проходили мимо водокачки, она как-то странно светилась во тьме, не так, как раньше, когда Димок электричеством ее наполнял. Тот свет был голубой, а этот фиолетовый, тревожный.
Подошли ближе.
— О, черт! — вдруг ругнулся Лешка.
— Чего?
— На дерево напоролся.
— Откуда здесь дерево?
Димок достал фонарик.
Это было не дерево, нет. Это был канат. Сверху, прямо с неба, свисал очень толстый канат, толщиной с бревно, покрытый гладкой электрической оболочкой. А из каната много-много разных вилок и соединений торчало. Совсем как на рисунке Димка, на его чертеже.
Мы поняли, что это был за канат. Это был кабель. Кабель с неба, из озонового слоя, в котором наша Земля теперь находится.
— Ура! — закричал Димок.
Он ухватился за канат, повис и стал раскачиваться на нем как на качелях:
— Ай да дед!
Лешка схватил его за ноги, остановил:
— Хватит шутки шутить.
И очень серьезно добавил:
— Будем готовиться. К перемещению.
И наступил наш «последний и решительный бой».
Ровно в девятнадцать часов без одной минуты, двадцать пятого числа августа месяца, состоялось перемещение нашей матушки Земли в другую галактику.
Последний вечер выдался совершенно замечательный. Всю неделю шли дожди, а тут и солнышко, и теплый ветерочек, и запахи влажные, и красно-фиолетовый закат с края неба. В такой вечер не то что переезжать, а и думать об этом не хочется.
Все, кого волновало это историческое событие, собрались на пригорке около водокачки, на вытоптанной от частого хождения «по электричество» траве. Здесь были и дед Михей с бабкой Дуней, и тетя Маруся с Федором, и Лизуня, и художник наш, и тетя Груша со своими внуками да зятьями. И, конечно, главные участники события — Лешка да Димок. Но были и воздержавшиеся, которые не пришли по причине неверия во всякие перемены. Сколько их было в нашей жизни? Объединений-разъединений, сливаний-разливаний. То коммунизм вот-вот наступит, то пустыни вот-вот отступят. То реки по новым руслам потекут и обеспечат всех невиданным урожаем, и будет он трехметровым слоем по всей стране лежать, пока не сгниет к чертовой бабушке.
Бабка Дуня сидела рядом с дедом Михеем. Время от времени она поглядывала на деда — чтобы тот не свалился со стула. Дед сидел молча, положив руки на колени, и что-то бормотал, вздыхал, приговаривал, смотрел на часы, на небо, нельзя было понять, нравится ему все или нет.
Лешка выхаживал у водокачки, как командир перед сражением. Сапоги надраены, ремень затянут, над воротом рубахи торчит кадык. Кривой нос, в память о драке в привокзальном буфете, саблей вздернут к переносице, волосы переброшены через лысину как гусарский плащ.
Ко мне повернулась Наталья:
— Завтра ветрено будет, смотри, какой закат.