Александр Курляндский
![Александр Курляндский](/uploads/covers/2023-09-17/aleksandr-kurlyandskij-201.jpg-205x.webp)
- Автор: Александр Курляндский
- Жанр: Юмористическая проза
- Дата выхода: 2005
Читать книгу "Александр Курляндский"
Что ни делай. Сей, паши, дома строй, кукарекай. Конец всему один.
— Бро-ось…
— Точно. Я подсчитал, а потом в книги доходяги того взглянул. И нашел полное тому подтверждение.
— Ну и хрен с ним! Это ж когда? Ни нас с тобой, ни внуков, ни внуков внуков не будет. Может, люди придумают что.
— Нет, Валера. Если мы с тобой не придумаем, никто за нас не сделает. И придумать надо срочно. Пока есть время.
И опять у меня все в душе подпрыгнуло. Такая любовь к товарищу. Что он за все человечество убивается. Сердцем своим готов всех обнять.
— Валерий, — говорит Леха. — Не нравится мне эта муха. Смотри, как из глаз течет. Запрягай трактор и — в город. К Егору Фомичу.
— Он же по свиньям врач.
— Ничего. Глаза у всех одинаковые. Что у свиней, что у человека. Два, не четыре. Только брови разные.
— Не буду запрягать. Проходит вроде.
Я отошел к окну и посмотрел на солнце. Не выдержал, зажмурился. Не верилось, что когда-то оно погаснет.
И снова открыл глаза.
Весь мир сиял и радовался. Переливалась зелень. А небо, небо. Такое голубое, что песню хотелось запеть:
— …Я люблю-ю… тебя, жи-и-изнь…
— Ну, ты даешь. Не мне, а тебе, брат, пора в психушку.
— И пусть!
Я подскочил к Лехе, обнял его — он весил пушинку, и принялся вертеть и носиться с ним по комнате.
— Пусти, пусти, черт. Совсем сбрендил, пусти. Ну, отпусти, а то обижусь… Да пусти, некогда мне. Пусти!
Я посадил его снова на стул. Леха поправил жиденькие волосенки.
— Надо придумать, как катастрофы избежать. Обязательно. Нельзя допустить, чтоб вся наша планетная систе ма погибла. Нельзя. Это будет преступлением перед человечеством. Нельзя.
Он взял листок из-под сухарной обертки, карандашный огрызок и принялся рисовать разные кружки и спирали. И цифры, цифры. И еще какие-то закорючки как глисты, и буквы не наши. И все быстро, быстро, и при этом шептал что-то и про себя, и вслух. Как пианист на концерте. Я когда этих хмырей по телевизору вижу, всегда думаю, что они перед нами выпендриваются, которые в их музыке ни черта не понимают. Мол, смотрите, какие мы гении, вам и не снилось… Но они — понятно, а Леха что? Он-то не выпендривается. На кой черт я ему сдался? Я же не «миллионы телезрителей»? Значит, он и правда гений?
Эта мысль меня потрясла. Гений, точно гений. Все человечество спасает. На него одного теперь надежда.
Я хотел потихонечку выйти, стал пятиться, пятиться и ткнулся в Лизуню. Она только-только вошла. Пахнуло сеном, навозом. Вся она была такая веселая, ядреная. Как солнце. И с хохотом, и громким голосом.
Сначала я испугался. Лизуня сильно не одобряет нашей дружбы, может из дома попросить и кастрюлей шандарахнуть, но в данный момент мы оба не употребляли, чистые как молодая зелень. О Вселенной рассуждаем, о людях думаем. О всем человечестве.
— Знаю, что не употребляли, — сказала Лизуня. — Все знаю. Эту, значит. Зорьку дою, ту, что в болоте тонула. И думаю, значит: «А что мои орлы? У Груши или где?» Тут Танька кричит: корма разгружать! «Сейчас, говорю, иду…» И вдруг так ясно услышала про солнце, и чепуху всякую, что вы болтаете. Было так, а? Или нет?
Не ищите на карте деревню Огрызки. Нет ее там. Не найдете. Ни на областной, ни на районной. Может, на военной есть. На которой все занесено. На других картах все перепутано. Реки черт-те куда текут, моря черт-те что омывают. А на военной все есть. Каждый кустик, каждая тропка на строго отведенном месте. Как в действительной жизни. Поэтому военная карта — самый большой в жизни секрет.
Я однажды только такую карту видел. Когда лейтенант велел нам трубу проложить. Из пункта «а» в пункт «б». Названия, сами понимаете, секретные. Сколько лет прошло, все раскрыть боюсь.
Развернул наш лейтенант карту, стряхнул с нее хлебные крошки, осколки сургуча, яичную скорлупу — отчего я понял, что карта эта выполняет и другие функции. Взглянул и быстро-быстро накрыл рукой, чтоб я ничего не запомнил. Затем ткнул пальцем в окружающее пространство и сказал:
— Вот там, Валер, будешь копать.
— Где?
— Там… Между березой и вон той желтой бабочкой. Чертежей пока нет, позже пришлют. А работу требуют. Ты копай, копай. И чтоб земли больше было. Чтоб работа была видна.
Я тогда уже до сержанта дослужился, командира взвода, и вместе со своими солдатиками стал копать.
Пахло свежей землей, жужжали мухи, ревели бульдозеры. Жара стояла дикая. И освежиться негде. Ни речки, ни ручейка. Зато по вечерам, когда все стихало, мы долго мылись, а потом с лейтенантом ехали в город, на танцы. Я — в его, лейтенантской. Он — в моей, гражданской. Были у нас девушки, две подружки. Одна — дачница, другая — ее хозяйка. И все мы четверо были почти одногодки. Ох, как было весело. Днем копать, вечером танцевать, а ночью добираться на попутках к себе в городок.
Потом, когда мы прокопали траншею, уложили бетон, опустили огромные трубы, хоть в футбол в них играй, пришли наконец чертежи. Лейтенант смотрел в них ошалелым взглядом. Но что он мог понять, что увидеть? Он — выпускник пехотного училища. А я до армии трактористом был, в чертежах разбирался.
И увидел я себя на Крайнем Севере. На Новой Земле. Туда обычно сгоняли всех нарушителей воинской дисциплины. Там, как рассказывал капитан Сивков, проводили испытания новейшего атомного оружия. И там однажды капитан Сивков вместе с майором Беспалым лежали в одной койке, укрывшись всеми одеялами, и ждали, куда повернет атомное облако, к острову или в океан. Облако повернуло в океан, иначе бы я не узнал этой истории…
А увидел я себя на Крайнем Севере потому, что место, указанное лейтенантом для рытья траншеи, отстояло от суровой действительности ровно на столько, на сколько танцевальная площадка от Новой Земли. И огромные наши трубы для заправки ракет напоминали те самые реки, которые текут, текут и никуда не впадают.
— Ты чего? — спросил лейтенант.
— Ничего. Суши, Николаич, сухарики.
Но нам повезло. Сушить сухарики не пришлось.
Лейтенант схватил энцефалитного клеща, а меня отправили в противоположную сторону. На Кубу. Так срочно, что я не успел с рядовым Моисеенко допить бутылку «перцовки». Вошел штабной старшина, вручил пакет, взревел «газик» — пыль из-под колес… И я — на Кубе. Строю ракетные площадки, которые потом и взрываю… Но о Кубе — потом. Куба — не Новая Земля. И не Огрызки. Кубу все знают. И Кастро кубинского… А вот деда Михея из Огрызок… Хотя борода его ничем не уступает кастровской. Но я эту несправедливость исправлю. Расскажу… Только потом.
Значит, Огрызки… Идешь себе, идешь… Лес, поле… снова лесок. Собираешь ягоды, грибы. Малину, землянику, в зависимости от сезона. Чего только в наших местах не водится. Если найдешь гриб, белый или подосиновик, обязательно крепкий и на шляпке хвойная игла будет. Почти всегда. Оторвешь иглу, останется шрам. Вроде как от сердца оторвал. Эх, любовь, любовь. Коротки летние ночи. Он такой крепкий, молодой. Лезет из земли вверх, к запахам, к звездам. Встретил ее. Усталую, прошлогоднюю. Встретились на миг, а расстались навсегда. Но это так, романтика. Занесло вдруг.
А когда выйдешь из леса, вдали, за желтым полем гречихи, на холмистом пригорочке, в тени ползущих по земной поверхности облаков — деревенька, десяточек крыш. Уползет тень от облачка, она и засверкает празднично, хотя сверкать особенно нечему. Все старенькое, покосившееся. И стены, и крыши ржавые. У кого и вовсе из соломы. Небо голубое, солнце, и яркое поле, и желтый гречишный цвет из чего угодно картинку сделают.
До деревеньки еще надо идти. И через поле спуститься к речке. И перейти ее вброд. Прыгнуть на башню утонувшего в войну немецкого танка. Еще прыжок — и на том берегу. А не перепрыгнул, поскользнулся на глинистом берегу — лететь тебе в студеную воду. И выбираться на берег, цепляясь за скользкие стебли. И хорошо, если сразу вылезешь. Утонуть не утонешь, но простудиться — запросто. Вода в речушке холодная, ключевая. Не хуже, чем на Новой Земле.
Ночью я проснулся от странного чувства. Будто кто-то гладит меня. Открываю глаза — Наталья, родная жена. Что это с ней? Хорошо, со сна имени чужого не назвал, резких движений не делал.
— Ты чего?
— Ничего.
Ну и дела. Двадцать лет вместе прожили, а такого не припомню. Первый год, правда, случалось иногда рассвет встречать, но то молодость была, цветение всех душевных и физических сил. А сейчас? После стольких лет супружеской жизни!
— Спи, — сказал я. — Мне рано вставать.
— Как рано?
— В семь. Молоко везти.
— А мне — в шесть. Еще ранее тебя.
И ко мне подбирается. Рубашка на вороте оттянулась, и такие дыни свисают.
Не удержался, дотронулся.
— Аа! — вскрикнула Наташечка.
Я не на шутку испугался. Во-первых, раньше таких криков за ней не числилось. Как дочь родилась, всегда первой к стене отворачивалась. Вроде задача наших отношений выполнена, можно и поспать. Отсюда и Люська «брянская» завелась, и Верка с молокозавода, и Шуреночек. Как начнешь вспоминать — кто всплывает ярким пятном на фоне стога сена или бутылки «полынной», а кто навеки забыт. Винегрет вспомнишь, селедку, чей-то голос женский. А чей? Все в забвение ушло. И какая красавица за этим голосом прячется? Не узнать никогда. Сколько ни вспоминай.
— Что дочь родная подумает?
— А мы что, не люди?
Я по-настоящему рассердился.
Дочь шестнадцати лет спит рядом за тонкой перегородочкой, и это ей не помеха.
— Уйди, — говорю, — по-хорошему.
Оленька от наших разговоров проснулась.
— Нельзя ли потише? Совсем с ума сбрендили?
— Спи, дочурка, — говорит Наташечка. — Мы так себе, разговариваем.
— Знаю я эти разговорчики, не маленькая.
— Слышишь? — шепчет Наташечка. — Она поболе нашего знает.
Я встал, накинул ватник, во двор вышел.
А на природе — весна. Лунная ночь. Все дышит, шевелится, цветет и пахнет. И соловьи поют, и лягушки. У каждого своя песня. В зависимости от талантов и душевного трепета. И каждый всем существом к другому тянется, иначе нельзя. Так устроена жизнь. Вот о чем я подумал в данный момент.
И Наташечка вышла. В плаще поверх рубашки. Но рубашка длиннее. В предрассветной тишине — будто плащ с белой каймой.
— Простудишься, иди, — говорю ей, хотя знаю, что не простудится. Такой холод в ее лавке бывает, закалилась давно.
— Не простужусь.
И на скамейку у дома садится.
— Посидим, Валер? Просто посидим.
Присел.
— Что дальше?
— Не знаю, что со мной. Будто от сна очнулась. Спала, спала. И глаза открылись, и еще одно. Стыдно сказать… Ну, это… Тебя разбудила. Извини.
Мне стало жаль — жена, родной человек. А я ее муж, мужик. Не только по добытию средств, заготовке дров. Средства, в основном, она добывает, дрова, огород — тоже она. Дочка — опять она, стирка, готовка… А я как трутень, как худший паразит. Вся жизнь в стакане. И даже прямую свою обязанность исполняю не чаще в месяц раз, когда Шурка моя болеет, Шуреночек мой. Голубоглазенькая, скуластенькая. Ох, эта Шурка. Ох, Шурка!
— Пошли!
— Куда, Валер?
— На сеновал.
— Ты что? Там же холодно.